"Однажды в старые добрые времена" - длинный роман для осенних вечеров

  

 

Друзья, если вы любите длинные романы - когда действие развивается неторпливо, есть время поразмышлять и не хочется слишком быстро расставаться с героями, роман "Однажды в старые добрые времена" для вас. Действиет происходит в старые времена, в разных странах, но добро и зло, любовь и ненависть - вне времени и пространства. Чувства у людей были те же самые и поступали они именно так, как поступили бы на их месте (возможно) и мы...

О чем. История начинается в Испании, где свирепствует католическая инквизиция. Под ее молот попадают, кроме иноверцев и еретиков, также красивые женщины, которых объявляют «ведьмами». Юной цыганке Раде угрожает опасность, молодой британский офицер помогает ей спастись и увозит на родину. Там начинается другая история — девушки Джоан...

Здесь начало.
"Что такое родина?

Это земля, которая тебя родила и взрастила. Это корень, которым ты в нее врос. И нет крепче того корня. Нет крепче впечатлений первого открытия мира – они остаются в памяти на всю жизнь. Детство не забыть, не повторить.

Колыбель у каждого одна.

Родина у каждого одна. Она там, где стояла твоя колыбель.

Бывает, жизненные бури срывают человека с места, носят по свету, как «перекати-поле» — комок сплетенных, неприкаянных корней. Удача, если прежде, чем засохнут, попадут они в другую почву – пожирнее, посытнее.

И станет она второй родиной.

Но та, первая, не даст о себе забыть. Она засядет в сердце вечной тоской. Она будет тревожить и детей, и внуков и будет звать. В конце концов кто-нибудь из потомков откликнется на зов, вернется на историческую родину и, впервые ступив, ощутит, как вливаются в него ее соки, ее силы, ее кровь.

И скажет он: я на родине.

Пролог

С незапамятных времен бродил по дорогам Европы кочевой народ — цыгане, люди без родины. Никто не знал, откуда они пришли, никто не знал, куда направляли они свои кибитки. На Британских островах их считали выходцами из Египта и называли gypsies, на Пиренейском полуострове – gitano, в восточной Европе – zigeuners. Сами себя кочевые называли roma.

Века, а, может, тысячелетия назад предки их вынужденно покинули благодатную, пряно пахнущую, защищенную горами от врагов и ветров долину в Индии и отправились в вечное странствие по земле. Рома пересекали границы, не замечая и не спрашивая разрешения, чертили обозами линии на карте: от Нидерландов до Турции, от Португалии до Литвы…

Надолго нигде не задерживались, в землю не врастали. Приезжали с миром, уезжали без тоски.

И все же была одна страна, которую они… не то что полюбили, но жаловали больше других: Испания с ее жарким летом, короткой зимой, райскими ландшафтами, изобилием фруктов — сладких, сочных, тающих во рту. Ее жители походили на самих цыган, такие же темпераментные, жизнерадостные, бросающиеся в пляс при первых гитарных переборах.

Походная жизнь не простая, но когда во рту сладко, не хочется грустить. Летом таборы кочевали по Северным Пиренеям, заходили в Италию и Францию, изредка в Германию, зимой возвращались к теплым средиземноморским берегам. Испанию навали бы они второй родиной, но забыли рома что это такое.

Зарабатывали по-честному — выступлениями на рыночных площадях. Вдобавок мужчины подрабатывали нехитрыми ремеслами: обувщика, лудильщика, точильщика. Изредка и, по возможности, незаметно подворовывали, подторговывали фальшивым золотом и товарами, добытыми сомнительным путем. Женщины кроме выступлений занимались гаданием, пророчеством и другим обманом — почему нет, если людям хочется в обман верить. Дети постарше развлекали зрителей фокусами, продавали птичек, показывали чудеса дрессировки уличных собак. Малыши смешили, строя рожицы. Каждый вносил посильную лепту в благосостояние табора.

Цыгане — единственный на свете народ, который ни разу не начинал войну. Местные жители их не боялись и не принимали всерьез, относились с терпением, снисхождением. Возникавшие разногласия решали переговорами, легко прощая обиды за душевное пение и виртуозное владение скрипкой.

Кочевых не притесняли ни доны — богатые землевладельцы, ни мавры – арабские завоеватели, пришедшие в Испанию в средние века. Цыганская повозка на проселочной дороге была таким же обычным зрелищем, как телега крестьянина, везущего овощи на рынок.

Но ничто не вечно. Времена менялись и не в лучшую сторону. В Европе назревали события, которые беспощадным молотом грозили ударить по каждой стране, по каждой семье. Не избежал удара и незлобивый, наивный народ рома, веселый напоказ, в душе несущий печаль вечного скитальца.

Наступало второе тысячелетие. Люди ждали второго пришествия Христа, чтобы воспрянуть духом и возрадоваться. А пришли несчастья и гибель в масштабах, которых не знало человечество ни до, ни после. Крестовые походы подобно ненасытным драконам поглощали участников тысячами – от мирных паломников до солдат, военачальников и даже королей. Смертельные болезни, принесенные странниками и привезенные моряками из дальних стран, уносили миллионы жизней. Некому было работать на полях, выращивать хлеб и скот. Голод затмил человеческие порывы. То тут, то там возникали новые религии, одна воинственней другой, вносили разброд в головы, заставляли убивать соседей и братьев. Зло торжествовало.

Человек не для того рожден, чтобы жить во зле.

Народы Европы зароптали.

Чтобы предотвратить великий бунт, недовольство требовалось заглушить. За дело взялась Церковь, в те времена она имела власть, какую не имел ни один король. Папа Римский – наместник Бога на земле, ответственный за порядок среди паствы, собрал кардиналов, спросил «Кто виноват в брожении умов?». Кардиналы привычно ответили «Виноват дьявол и его приспешники». Для борьбы с оными решили создать карательный орган и наделить особыми полномочиями.

Занималась черная заря в истории человечества. Инквизиция пошла войной на «врагов христианства». Точного определения «врага» не существовало, им можно было объявить любого, не боясь ответственности за ошибку. В борьбе против инакомыслия лучше переусердствовать, чем недосмотреть. Странные, своеобразные, «не такие, как все» индивидуумы объявлялись неугодными Богу и подлежали уничтожению.

Уничтожали основательно – в пепел.

По Европе заполыхали костры. Сначала горели познавательные книги и научные труды, потом их авторы, а также еретики, иноверцы (чаще евреи), прогрессивные ученые и просто любознательные, одаренные острым умом люди. Представителей другой религии, другой расы, других обычаев и образа жизни сгоняли с насиженных мест, бросали в тюрьмы, пытали и сжигали. Имущество забирали в казну монастырей, опустевшую после массового вымирания прихожан от чумы, неурожаев и крестовых походов.

Конфискация имущества оказалась доходным делом, вдобавок, изобличая «врагов», церковь показывала пастве свою заботу о ней. Суды инквизиции работали, как хорошо отлаженный механизм. Особенно они свирепствовали в Испании, фанатично верующее население, которой Ватикан считал оплотом христианства. Оплот — пример для остальных, должен быть безукоризненным. Религиозные чистки проходили здесь с жестокостью, свойственной в живой природе только человеку.

В опасности оказались и рома: жили не как все и выглядели по-другому, главное же преступление — не принадлежали к христианской религии. Вообще ни к какой.

А они не имели в том нужды. Старых богов забыли, новых не приобрели — из чисто практических соображений: кочевали из страны в страну, из мусульманской в католическую, далее в протестантскую или вообще языческую, зачем примыкать к одной какой-то вере, если за нее легко попасть в переделку, а то и на тот свет?

Неверующий – прямой пособник сатаны. Церковники пригляделись: цыгане — враги или свои?

М-м-м, не те и не другие.

Вроде безобидные они, ходят по городам, народ развлекают… Надо их в свое стадо привлечь.

Потребовали принять католичество.

Но не учли одного: таборные живут по своим законам и чужих требований не признают. Дети свободы, не зависимые телом и духом — их невозможно заставить что-то делать, если они сами того не захотят. Рома от природы миролюбивы и безвредны, но умение выворачиваться тоже их национальная черта.

В ответ на требования церкви один цыганский барон придумал хитрость, которая быстро распространилась среди кочевых. Хитрость спасла многие жизни и состояла в следующем. Барон показывал членам табора как нужно креститься. Сам заучивал какую-нибудь широко применявшуюся католическую молитву, например, обращение к Деве Марии, весьма почитаемой в Испании.

Кто хорошо подготовился, тот не боялся встречи с инквизиторами. Их замечали издалека по развевающимся черным одеждам, белым воротничкам и гладко выбритым, блестящим на солнце макушкам, как принято у доминиканцев.

Святые отцы подъезжали к табору — расспросить о житье-бытье, заодно о вероисповедании. Глава семьи делал благолепное лицо и выступал вперед для переговоров.

— Как живете? – спрашивали монахи.

— Хорошо живем, не жалуемся, — следовал ответ.

— Чем зарабатываете на пропитание?

— Честно зарабатываем, народ развлекаем.

— Какую веру исповедуете?

— Христианскую, какую же еще.

— Креститься умеете?

— Умеем.

— Покажите.

По знаку барона вся таборная семья, от мала до велика истово крестились: лоб – грудь – левое плечо – правое плечо.

Вот хитрецы, правильно себя крестом осенили, но быстро не отделаются.

— Молитвы знаете?

— Знаем, – без запинки отвечал старший и заводил скороговоркой, подражая пастору: — Святая Мария, Матерь Искупителя, будь всегда Матерью для всех, бодрствуй над нашим странствием и сотвори, дабы мы в небе, в полноте радости созерцали Сына Твоего. Аминь.

Семья хором повторяла «Аминь». Церковники смотрели, недоумевали, соображали — к чему бы еще придраться.

— Кресты носите?

— Носим.

Барон доставал из-за пазухи дешевый, затертый от прикосновения к телу крестик на бечевке из натуральной конской кожи.

— Пока только у меня. Для остальных приобретем в Медине…

Или в Заморе, или в Саламанке – называл ближайший крупный город.

Расспрашивать дальше не имело смысла — на каждый вопрос у шустрого цыгана готов ответ. Главный монах жевал жирными губами. Обидно уступать в споре неграмотному бродяге, еще обиднее уезжать ни с чем…

А барон уже сует ему в руку презент — перстень из фальшивого золота или хлыст для лошади, а в сапог сыплет звонко журчащие монеты.

С паршивой овцы хоть шерсти клок. Приняв дары, святые отцы разворачивали лошадей, оставляли кочевых в покое. До следующего раза.

Не страшно им. К новой встрече подготовят новые отговорки..."

Продолжение читайте на моем сайте "Ирина Лем приглашает" здесь начало "Однажды в старые добрые времена".  

Последний день Анабеллы. Рассказ

Спина затекла от лежания в одной позе и заныла тупой, изнуряющей болью. Заныли руки и ноги, все тело. Такое впечатление, что мясо отделяется от костей и, если бы не кожа, отвалилось бы совсем. Пора перевернуться. Только в какое бы положение Анабелла ни легла, через пару минут боль возвращалась с новой силой.
Голова работала бессвязно, будто наполнена не мозгами, а супом из шампиньонов. Сначала пришлось сосредоточиться, собрать силы, приготовиться в уме к повороту. Простейшие движения, над которыми здоровые люди не задумываются и которые происходят сами собой, не давались Анабелле легко.
Медленно, как бы неохотно, а на самом деле с крайним трудом, перевалилась на правый бок, в изнеможении прикрыла глаза. Она не стонала, не плакала. Она знала: терпеть осталось недолго. На одиннадцать утра у нее запланирована эвтаназия.
— Хочешь чаю выпить? – спросила Марайка, которая не отходила от ее постели.
— Не-е-т, — едва слышно и едва разборчиво проговорила Анабелла, не открывая глаз.
— Покушать?
— Не-е-т, — ответила еще тише.
Белый больничный чайник вскипел и, щелкнув, отключился. Марайка заварила чай из пакетика – на всякий случай, если Анабелла передумает.
Нет, вряд ли. Ей не до того. Глаза полузакрыты, зрачки закатились под лоб, между дрожащими веками торчат голубоватые белки. Поверх одеяла — рука, тонкая, как усохшая веточка.
Лицо ее, как ни странно, почти не изменилось за время болезни, лишь скулы заострились да на лбу выпукло проступила поперечная, синяя вена. Которая у штангистов выступает от преодоления веса, у Анабеллы – от преодоления боли.
Наполнив грелку теплой водой, Марайка сунула ее под одеяло ближе к животу подруги. Присела рядом на корточки.
— Где болит? — спросила, заранее зная ответ.
— Везде… – Анабелла помолчала, собираясь с силами. – Хочу… спать…
— Ладно. Не буду больше тебя беспокоить. Отдыхай, Белла.
Марайка вынула из только что заваренного чая отяжелевший пакетик, остро запахший клубникой, взяла чашку и вышла в коридор.
Заснуть не получилось. Полежав неподвижно, Анабелла открыла глаза. Кое-как перевернулась обратно на спину, пультом приподняла половину кровати, чтобы сесть. Почувствовала себя чуть лучше – тяжесть не давит на грудь, в глазах прояснилось.
Комнатка амстердамского хосписа «Сент Якобс», где она лежала последние полтора месяца, стала ее домом. Обстановка знакома до мелочей. В углу тумбочка с черным, пузатым, ламповым телевизором. У окна стол – крышка на двух ногах. На столе – хрустальная ваза, которую Марайка принесла из дома. Там свежие тюльпаны с головками такого глубокого белого цвета, будто они до краев наполнены молоком. Рядом стоит открытка, которую Анабелла специально заказала в типографии.
Рисунок простенький: нежно-лиловый фон, напоминающий утренний туман над озером, справа вверху стрекоза – либелла. Так звали ее друзья, с которыми когда-то кутила в барах Амстердама. Прозвище подходило отлично: Анабелла была заводной, непостоянной и непредсказуемой как стрекоза. Образ ее она вытатуировала на левой груди в свих любимых цветах: прозрачно-лиловые крылышки, фиолетовое туловище и ярко-зеленые глаза – как у хозяйки. Тату с удовольствием выставляла напоказ, предпочитая одежду с декольте.
Точно такую стрекозу она попросила изобразить на открытке. Текст придумала сама: «Собираюсь в дорогу, дальнюю дорогу. Покидаю тех, кого люблю, чтобы снова встретить тех, кого любила».
Когда была в силах подниматься с кровати, подходила, брала открытку, рассматривала, читала вслух. По несколько раз. Чтобы привыкнуть. Чтобы не плакать от мыслей. Чтобы найти мир с самой собой. И со своим решением добровольно уйти из жизни. Когда вставать не хватало сил, повторяла слова про себя, как молитву. Становилось спокойно. Будто это в порядке вещей – покинуть мир в двадцать шесть лет.
В окно яркими, теплыми лучами вливалось осеннее солнце. Хороший день, чтобы умереть...
Анабелла тяжело и неизлечимо больна — дистрофией всего: мышц, сердца, даже жира. Недуг редкий, не поддающийся современной медицине. Передается по наследству, шанс заполучить — пятьдесят на пятьдесят. Ей исполнилось пять, когда скончалась мама Нел — в тридцать один год, в страшных мучениях. Единственное, что запомнила — было жутко жаль маму, которую любила и по которой скучала всю последующую жизнь.
До шестнадцати лет Анабелла чувствовала себя отлично и слабо надеялась, что пронесет. На всякий случай сделала анализ – чтобы точно знать, к чему готовиться. Результат сообщили через два месяца, по телефону, когда она летом подрабатывала в кафе официанткой.
Результат как приговор, отсроченный, но неизбежный — жить ей осталось не более десяти лет. Анабелла забилась в кладовку, чтобы никто не видел – излить первые слезы. Потом привела себя кое-как в порядок, отпросилась домой и весь оставшийся день пролежала без движения на диване. Она не заметила, как светлый день плавно перешел в серые сумерки, потом в черную ночь, такую непроглядную, что без разницы – открыты глаза или закрыты. Очнулась, когда за окном резко засигналил велосипедный звонок.
В тот вечер Анабелла решала дилемму. Поддаться панике, впасть в депрессию и начать себя поедать раньше, чем это сделает болезнь. Или взять судьбу в руки, прожить отпущенные годы с удовольствием и уйти без долгих страданий.
Рассудила типично по-голландски — трезво, отставив эмоции. Что у нее здесь и что «там»? Здесь: друзья-подруги, приемная мать — люди, которых она любит и которые любят ее. «Там»: родная мама Нел, которая – Анабелла знала – любила ее бесконечно. И которую она любила и жаждала когда-нибудь снова встретить.
Выбрала второй путь.
К чему обманывать себя? Умирать придется все равно и очень скоро. Лучше сделать это достойно, на свой манер, продумав уход до мелочей. Пусть запомнят ее либеллой-Анабеллой – жизнерадостной и энергичной, а не истерзанной болезнью, высохшей как осенний листок.
Так и поступила. Решила о смерти не думать, взять от жизни максимум. С ума не сходила, больших глупостей не совершала, но ночную жизнь Амстердама вкусила по полной программе. Насколько хватило сил, желания и денег. С любимыми подружками Марайкой и Эстел она ходила зажигать в кафе-бар «Веселый ежик», который удобно располагался в центре города, недалеко от концертного зала «Зиго-дом».
На витринном стекле его был нарисован улыбающийся ежик, на колючках которого наколоты легкие закуски, подаваемые в баре: сыр кубиками, аппетитно блестевшие оливки, фаршевые шарики, кусочки селедки. Хозяин-бармен Марсел выглядел соответствующе: начавший лысеть раньше времени, он свои короткие, жидковатые волосы укладывал крепким гелем в виде иголок.
В том баре Анабелла познакомилась с Робином. Ей только исполнилось восемнадцать, ему семнадцать. У обоих первая любовь, сумасшедшая, которая бывает только раз в жизни. Не разлучались ни днем, ни ночью, жили семьей — счастливейшее время жизни.
Через год она забеременела, как гром среди ясного неба. Сели они с Робином обсуждать. Анабелла честно призналась, что больна, что недолго ей жить, что если родится ребенок, воспитывать придется ему одному. Но дитя в любом случае не будет счастливо: пятьдесят процентов унаследовать болезнь и расти без матери.
Она-то все это уже знала и все для себя решила, а Робин заплакал. Он хотел иметь детей, но попозже. Сейчас слишком молод, не готов взять ответственность – учится еще, работы нет, своего жилья тоже.
Решились на аборт. Вскоре после того разошлись, но остались близкими друзьями.
Анабелла больше не связывала себя длительными отношениями, порхала как беспечная стрекоза от одного парня к другому. Как ни странно, Робин тоже не заводил постоянных подружек. Так и жили, вроде каждый по себе, а друг друга из поля зрения не теряли.
Еще год назад она выглядела цветущей — с густой, каштановой копной волос, зелеными глазами-огоньками и открытой, белозубой улыбкой. Озорная ведьмочка – заводила и гуляка.
Восемь месяцев назад получила первое напоминанине.
Праздновали день рождения тети Анук, которая раньше была соседкой Нел, потом взяла ее осиротевшую дочку на воспитание. Анук исполнилось пятьдесят. Этот возраст в Голландии называют для женщин «Сара», для мужчин – «Абрахам».
По-молодому энергичная, тетя с возрастом не менялась. Сколько помнила Анабелла, она выглядела одинаково: с круглым как головка сыра «Эдам» туловищем, с хриплым от курения голосом и маленькими глазками, в которых доброта. К выкрутасам приемной дочки она относилась со снисходительностью и пониманием. Знала о ее болезни, ее решении, обещала поддержку до самого конца. Сказала: если не дадут эвтаназию, захочешь уйти самостоятельно — я тебе помогу.
Тетя Анук работала продавщицей на вещевом рынке, торговала детской одеждой – ползунками-комбинезончиками, комплектами для новорожденных, китайскими игрушками. В выходные, когда на рынке толкучка, Анабелла ей помогала.
Весело было смортеть, как тетя с сигаретой в зубах занималась несколькими делами сразу: развешивала-раскладывала товар, разговаривала с постоянными клиентами, отсчитывала сдачу, завлекала новых покупателей: «только сегодня скидка двадцать процентов, если приобретаете две вещи сразу». В паузах отхлебывала кофе из термосовской крышки.
Еще успевала переброситься парой слов с соседкой по навесу:
— Хорошая погодка, а, Вис? На сегодня передали без дождя.
Одновременно отвечала на вопросы.
— Есть комбинезончики для мальчиков?
— Вам с надписями или без? Здесь написано: «люблю бабушку», а здесь грибочки нарисованы. Вам для какого возраста? Здесь от нуля до трех месяцев, здесь от трех до шести…
Вечеринка в честь юбилея Сары-Анук проходила весело. Когда подняли бокалы, чтобы хором крикнуть «Долгих лет жизни!», рука Анабеллы самопроизвольно разжалась, рюмка упала на ковер. Из другой руки выпала сигарета. Ноги ослабли, перестали держать. Не успев сообразить, она оказалась на полу, в полном сознании, но не в силах шевельнуть даже пальцем. Лежала и не понимала — что с ней.
Через неделю вышла из больницы и больше никогда не чувствовала себя прежней. Зарылась в интернете. Нашла информацию, которая, в принципе, не стала открытием, лишь подтвердила догадки: недуг неизлечим, больные едва доживают до тридцати, умирают долго и мучительно.
Долго мучиться не в характере Анабеллы. Пошла к домашнему доктору запросить эвтаназию. Доктор посмотрел на нее как на сумасшедшую, но когда прочитал диагноз в компьютерном досье, опустил глаза к клавиатуре и молча заполнил формуляр. Разрешение пришло сравнительно быстро — через двадцать один день. С тех пор она начала готовиться в последний путь.
Уйти из жизни решила в день своего рожденья – четырнадцатого сентября.
Прежде всего дала указания тете Анук. Похоронить на кладбище рядом с матерью. Памятник сделать из черного мрамора в форме сердца, вверху рисунок – все та же стрекоза на цветке. В центре надпись на латыни «Carpe Diem» — живи настоящим. Далее ее имя – Анабелла Бакелаар и даты жизни, между которыми двадцать шесть лет. Даты известны уже сейчас – сюрреализм современности.
На погребальной церемонии обойтись без траурных мелодий и слез, наоборот — чтобы присутствующие веселились. Пусть приедет как можно больше машин, и когда процессия двинется через город к погосту, сигналят не переставая – последний салют в ее честь.
А накануне она отметит день рожденья — весело, с друзьями, в «Веселом ежике», где когда-то куролесили ночами напролет в полном смысле до изнеможения.
Захотелось вспомнить прошлые денечки. Вдохнуть сигаретно-пивной дух, который у Анабеллы ассоциировался с праздником. Попрыгать под зажигательную музыку, подняв сексуально голые руки, привлекая внимание парней. Выпить лихо, одним глотком стопку прозрачного енейвера. Перегнувшись через стойку, поболтать с барменом Марселом – до крайности напрягая голос, чтобы перекричать усилители. Спеть, обнявшись с друзьями, классику городского романса: «Вместе быть – плакать и смеяться, вместе быть – о будущем мечтать»…
Вчера вечером она получила усиленную дозу болеутоляющих и, собрав силы, занялась приведением внешности в порядок. Прежде всего сделала макияж. Ничего особенного не потребовалось, все как раньше: тональный крем, тушь, помада. Посмотревшись в зеркало, осталась довольна. На нее смотрела зеленоглазая красавица с чуть усталым взглядом, который не портил впечатления, наоборот, придавал загадочности. Хорошо — болезнь не отразилась на лице. Вовремя она уходит.
Расчесала волосы, разложила по плечам. Раньше она красилась в блондинку и выглядела ярче подруг. С легкостью завлекала любого парня, который понравился.
Однажды они поехали отдыхать на Ибицу, самый гламурный остров Европы. Летом там столпотворение — днем на пляже, ночью в барах. Музыка и танцы с утра до вечера. Выпивка, секс и снова – музыка и танцы. Нескончаемая фиеста.
Ночью там никто не спит, чтобы не терять время. Да и невозможно заснуть. Подвыпившие туристы громогласными толпами перемещаются из одного заведения в другое – орут, перекликаются, спорят, поют. Машины добавляют хаоса: снуют по улицам, не сбавляя скорости, ревя моторами, сигналя беспрестанно, залихватски скрипя тормозами. Ночь на Ибице – это день, сошедший с ума.
В баре «Мамбо» Анабелла познакомилась с Селимом из Афганистана. Таких парней она в Голландии не встречала – волнистые, черные с блеском волосы, и такие же черные с блеском глаза. Селим приехал в гости к отцу, владельцу бара, чтобы помочь в высокий сезон. Помочь получалось не очень – он предпочитал общество Анабеллы обществу вечно пьяных посетителей.
Ради уединения они иногда уплывали на Форментеру – одинокий остров с хрустально чистой водой. Часами бродили по пустынным пляжам, взявшись за руки. Мечтали, что поженятся и будут жить вместе на Ибице, весело и счастливо.
Именно такие мечты нравились Анабелле – образные, яркие, как путешествие в Страну сказок. Интересно его совершить, когда вдвоем. Одна она никогда не мечтала. Любая мечта для нее несбыточна, даже самая простая. Важно другое. То, что сейчас. «Carpe Diem». Лови момент, живи настоящим — ее девиз.
Да, блондинкой она выглядела юной, очаровательной покорительницей сердец. Сейчас выглядит красивой и взрослой.
Надела лучшее свое выходное платье – белое, короткое, на бретельках, переливающееся стразами. В полумраке бара, при сверкающих огнях цветомузыки оно будет сиять.
В сопровождении верных Марайки и Эстел отправилась к машине.
В дороге молчали. Потом Эстел не выдержала, озабоченно спросила:
— Как себя чувствуешь?
Анабелла поняла. Подруга спрашивала не про ее сегодняшнее самочувствие, а вообще.
— Мне хорошо. Я спокойна. Готова к тому, что ожидает. Отправлюсь в дорогу. Только жаль, что оттуда невозможно вернуться и рассказать.
Она на самом деле не верила, что смерть – это конец всего. Нет, это просто переход в другую реальность. Дорога в Сказочный лес. Как в Эфтелинге – где деревья рассказывают волшебные истории, фонтаны умеют петь, а эльфы часто-часто машут крылышками, привлекая аромат грез. Которые окутают Анабеллу, пошлют сладкие сны, те, которые она сама захочет увидеть…
Зябко поежилась. Сентябрь в Амстердаме не то что июль в Испании. Если бы мечты имели свойство осуществляться, она сейчас жила бы с Селимом на Ибице. Или на его родине. С любимым везде хорошо, пусть бы ей даже пришлось изменить стиль одежды. Как-то Анабелла представила себя на улицах Кабула. Примерила шарфики и шали, закутывая в них пол-лица, по примеру мусульманских женщин. Зеленый шарфик идеально подошел бы к ее зеленым глазам.
У бара их встретила толпа друзей и знакомых. Первой подскочила целоваться-обниматься рослая Бриджит, которую в их компании недолюбливали за бесцеремонность. Во время лобызаний она ляпнула невпопад:
— Ну что, сегодня гуляешь, завтра засыпаешь?
Слова ее резанули слух. Анабелла не далала трагедии из собственного ухода, но и не собиралась представлять как нечто развлекательное, типа мюзикла. Устроила вечеринку, чтобы вместе повеселиться, потом проститься с друзьями. Холодно отстранив Бриджит, она прошла в бар.
Вечер удался.
Пропустив рюмочку как прежде, Анабелла веселилась от души — беспечально, беззаботно. Не вспоминала ни о прошлом, ни о будущем. Жила моментом.
После полуночи ведущий объявил:
— А сейчас подходим к нашей славной либелле-Арабелле поздравить с днем рождения!
Друзья принялись ее осторожно тискать и говорить подходящие слова. Анабелла отвечала что-то и посматривала в сторону барной стойки, где сидел Робин. Он не торопился подходить. Подолгу смотрел на нее, нервно постукивая по стойке круглой картонной подставкой для стаканов. Потом соскочил со стула и торопливо скрылся в коридорчике для персонала.
Робин пришел проститься на следующий день рано утром. Лег рядом с Анабеллой и, ни слова не говоря, заплакал. Стало его жаль. Хотелось обнять, прижать к груди, как ребенка, утешить. Сказать, что все будет хорошо. И у него, и у нее.
Но рука не поднималась. И говорить было трудно. И плакать не имела слез.
Она поцеловала его непослушными губами, прошептала:
— Не… надо… плакать… Я… тебя… люблю…
Закралась нелогичная и в то же время очень простая мысль: хорошо ей — уходит, избавляется от земных тревог и боли, а каково им, тем, кто остается, кто любит ее… Странно. А каково ей – умирать?..
Ровно в одиннадцать пришли три врача, одного из которых она знала – ее домашний доктор Бройс, подтянутый здоровяк с загорелым лицом. Присев на кровать, он ласково взял ее за руку, спросил:
— Ты уверена? Не передумала?
Анабелла слабо качнула головой – нет.
Они развернули ее кровать, поставили ближе к окну. Женщина-врач достала темную склянку с длинной, непонятной надписью на этикетке. Надпись начиналась на «п», дальше Анабелла не разобрала.
Врач открыла крышку сказала:
— Вкус похож на анис.
Налила в пластиковый стаканчик.
Тетя Анук всхлипнула и закрыла рот рукой. Будто только сейчас дошло: ее приемная дочка — красавица, озорница и хохотушка, сейчас умрет. Рано, слишком рано.
Глядя на стаканчик в руках докторши, Анабелла подумала: «Несколько глотков и – конец боли, конец всему земному. Встретимся с мамой и останемся вместе навечно».
Ощутила легкое волнение как перед дальним путешествием. Она уже не видела ни тети Анук с дрожавшим подбородком, ни Марайки с увлажнившимися глазами, ни сумрачных лиц врачей. Ей представился солнечный луч в окне и тепло, которое его окружало.

Автор Ирина Лем

Друзья, другие мои рассказы, а также романы читайте на моем сайте "Ирина Лем приглашает"

"Все, что она хочет" - роман о современной любви, без пошлости и порнографии

 

Преуспевающий адвокат из Лос Анджелеса встречает девушку в своей конторе… Вроде банальное начало для истории любви. Но. Ничего не бывает банально в моих книгах. И повороты непредсказуемы. Тиффани внезапно исчезает, Марк не понимает — почему. Пытаясь ее разыскать, оказывается в ситуации, опасной для жизни. Стоит ли рисковать ради любимой или отказаться и идти искать новую любовь — дилемма, которую предстоит решить герою.
Здесь отрывок.

"Песенка доносилась из комнаты, которая никому конкретно не принадлежала и в рабочие часы была самой шумной в конторе: здесь трудился многофункциональный копировальный аппарат - потрескивая, попискивая, позванивая. Сейчас он должен был бы отдыхать. Или решил развлечь себя на досуге поп-музыкой?

Приостановившись, Марк толкнул дверь.

И застыл удивленный - как статуя Фемиды, с глаз которой сорвали повязку.

Посреди комнаты стояла девушка спиной ко входу, лицом к ночному окну и танцевала сама с собой под музыку из крошечного, портативного магнитофона. Марка не заметила.

В черном окне как в зеркале он видел ее закрытые глаза и блаженное выражение – как у человека, мечтающего о скором отпуске и представляющего себя на пустынном, теплом пляже под ласковыми лучами солнца.

Она подняла руки над головой и, тихо подпевая, двигалась в ритме песни, практически не сходя с места. Она танцевала каждой частичкой тела, изгибалась так мягко, как изгибается водоросль, потревоженная подводным течением. Такой гибкости Марк не видел: у нее что – нет костей?

Глядя на ее волнообразные движения, сам заволновался. Тем более что одета девушка провокационно: в белую, узкую майку под джинсовым сарафаном, который приподнялся и открыл складочки на границе ног и попки.

Стриптиз полнейший.

Незнакомку можно было бы обвинить в непристойной манере одеваться, если бы она сделала это нарочно – заявилась сюда среди дня и принялась дефилировать по коридорам. Но кого можно провоцировать в пустой конторе? В полной уверенности, что одна, она танцевала для себя и не рассчитывала на зрителей.

А Марк не рассчитывал стать свидетелем эротического представления. Чувствовал себя неловко, будто проник в театр без билета и украдкой наблюдает за актрисой.

Кажется, подглядывание с сексуальным уклоном называется в искусстве вуайеризмом. Это отклонение или вариация?

Неважно.

Отвести глаза от опасного предмета.

Отвел.

Скользнул по фигуре вниз, до самых босоножек на каблучках и с переплетенными ремешками, из которых выглядывали нежные, розовые пятки. Почему-то эти голые пятки подействовали на Марка возбуждающе, как обнаженные груди. Что за фривольное настроение у него сегодня?

Простите, не виноват. Не знал, что за спектакль тут показывали…

Ситуация двойственная. Открыться означало - конец зрелища.

Нет, его стоило досмотреть. Марк привалился плечом к косяку, засунул руки в карманы и сосредоточил взгляд на фигурке перед собой, все остальное вокруг потеряло четкость.

Он видел, как она ловко двигала нереально длинными ногами, полусгибая и выпрямляя, как бы образовывая волну, которая зарождалась внизу, у самых пяток, плыла по телу вверх - до кончиков пальцев, и возвращалась обратно. Она ритмично пританцовывала бедрами, делала полный поворот, то ускоряя, то замедляя темп, приседала, поднималась, вставала на цыпочки, выгибала спину. И все – на одном месте!

Эротизм и целомудрие в одном танце. Она профессионалка, только пока непонятно в каком искусстве. Марк впитывал взглядом каждое движение. Мешать не хотелось, но и стоять, уставившись откровенно жаждущими глазами, тоже неудобно.

Уйти, не открывшись?

Не может быть и речи.

Дождался, когда музыка стала утихать, встал прямо, зачем-то поправил галстук и постучал костяшками пальцев по дереву двери.

То ли Марк не рассчитал силу на нервной почве, то ли получилось само собой, стук прозвучал звонко и неуместно как раскат грома посреди тихой, звездной ночи. Чуть сам не испугался, уже пожалел, что постучал, да убегать поздно. Натужно сглотнул - и тоже слишком громко, ненатурально. Попить бы водички, смягчить горло, чтобы разговаривая не хрипеть, не кряхтеть, не запинаться. Беседа – минимум, на что он рассчитывал и имел право, как хозяин конторы.

Вспомнив про «хозяина», приободрился, выпрямил спину. Что за странности с ним происходят: растерялся при виде танцующей статуэтки, поддался неуверенности. Как мальчишка. Комплекс неполноценности что ли резко возник?

От стука девушка не вздрогнула и не смутилась, как ожидал Марк. Замерла, опустила руки, открыла глаза и уперлась взглядом в окно. Заметила сзади мужчину, улыбнулась - незастенчиво, очень естественно, с кивком головы, как улыбаются хорошему знакомому или человеку, которого давно ждали. Одернула юбку, махнула рукой по волосам и неспешно повернулась.

Ее нельзя было назвать яркой, но красивой точно – на вкус нормального мужчины, а не поклонника голливудских «див», красота которых зависит от мастерства визажиста. У тех на лице килограмм макияжа и застывшая маска, которую надевают, чтобы выглядеть безупречно на фотографиях. Если их умыть, будут похожи на бледную задницу.

У незнакомки минимум косметики или совсем нет, лицо подвижное, эмоциональное, его выражение не определить одним словом. Безмятежное, но не бездумное. Доброе, но не глупое. Серьезное, но не суровое.

Взгляд открытый, доверяющий - когда она смотрит на человека, тому кажется, что он лучше, чем есть на самом деле. В таких девушек влюбляются с первого мгновения, не поговорив, не узнав характер.

Характер? Хотелось, чтобы был традиционно женский – нетребовательный и мягкий, но такие в современном Элэй не водятся…"

Ирина Лем "Все, что она хочет"
Друзья, читайте роман полностью на сайте 

"Ирина Лем приглашает", здесь начало

Солнечный день в Голландии

   В Голландии бабье лето. Весь сентябрь стояла по-летнему теплая погода, иногда температура доходила до +28. По утрам иногда лежал туман над землей, и создавалась немного волшебная атмосфера. Однажды утром я отправилась на фотоохоту. Вот что получилось.

   В тумане 

  Вид через паутину.

То же самое когда взошло солнце, и туман растаял.

  Я отправилась дальше, ближе к мельницам, которые и были собственно целью фотоохоты. 

  Мельница между кустов.

   Три мельницы - общий вид.

    И мельницы в подробностях.

По мере продвижения на пути встречались посторонние вещи. Например, лебеди...

  ... рыбаки

  ...утки на воде

  ...и гуси в небе (кстати, голландские гуси тоже летают уголком).

  В мельнице живут люди, ведут хозяйство, украшают среду обитания.

Я поймала солнце...

...и паутинку в объектив.

Паутинка висела гирляндами.

  Роса лежала на листочках...

...и цветочках.

И опять мельницы во всей красе.

  А за мельницей на полях мирно паслись лошади.

  А вдалеке виднелась современная мельница - уродливый гигант, которого совершенно не хотелось фотографировать вблизи. Туманное далёко - самое место ему.  

  Еще гуси попали в кадр. Они летели не в жаркие страны, а на соседнее озеро.

  А эта мельница так и просится на открытку.

Мельницы в туманной перспективе.   

  Мельница вблизи выглядит внушительно.

Мельницы в кустах

Мельницы без кустов. Фото как картина.

  Мельница в тумане. 

Крепкая семья. Рассказ

                 

Людке Мичуриной было уже за сорок, но никто не думал называть ее по имени-отчеству, Людка – и все. По традиции, сложившейся в рабочих поселках средней полосы России, жители звали друг друга незамысловато — Надька, Валька, Нинка, вне зависимости от возраста — и в пять лет и в пятьдесят. Поселок Иваньково, где родилась и всю жизнь прожила Людка, не являлся исключением. Для непривычного уха звучало грубовато, но по-другому не получалось.

Правда, имелось несколько исключений — по заслугам и полу.
Среди женщин в первую очередь особо отличали учителей местной средней школы номер сорок четыре — старых, из советской еще когорты преподавательниц, тех самых «строгих, но справедливых». Они вырастили и выучили не одно поколение поселковских, жили здесь же и отличались безупречным поведением.

Их считали немножко лучше других и называли по имени-отчеству: Анисья Абрамовна, Мария Григорьевна, Нина Александровна, но на «ты». Судьба была к ним не менее жестока, чем к остальным. У одной муж как-то в подпитии попал под автобус, сын пошел по его стопам. У другой муж был директор школы, но скончался раньше времени – от военных ран. У третьей муж не скончался и не пил, но гулял безбожно, от чего она потом сошла с ума и ходила по поселку растрепанная.

Отработав по двадцать пять лет на одном месте, они в течении пары лет одна за одной дружно ушли на пенсию по выслуге. Новых, молодых, пришедших на их место «училок» не уважали, звали, как всех — по-панибратски.

Пенсионерок из «простых смертных» называли по отчеству – Кузьминична или Петровна, если они вели трудовой образ жизни и не были замечены в дружбе с зеленым змием. С теми же, кто и в солидном возрасте соблюдал извечную русскую традицию поднимать настроение выпивкой, не церемонились.
— Анька Тякунова вчерась шла, шатамшись, и упадла, — сообщалось в разговоре на лавочке. Именно «упадла», как бы соединив два смысла в одном слове. — Откуда только деньги на самогонку берет? Когда тверезая, все плачется — пенсии на еду не хватает.

Имелось еще одно исключение. В единственном числе, в лице главной бухгалтерши местного мини-завода Людмилы Ивановны Бубенцовой. Поскольку она была пришлой, из города, немногие знали ее имени-отчества, да не очень-то желали знаь. У Бубенцовой не получилось влиться в местное сообщество, завести друзей на новом месте — то ли из высокомерия от собственной должности, то ли по закрытости характера. Держалась обособленно: на лавочке возле дома не сидела, с соседями сплетни не перетирала, обсуждением мимопроходящих не занималась.

Ее не любили. Не за что-то конкретно, а вообще. Чужачка, вдобавок гордячка. Когда она выходила по вечерам гулять с собакой — грудастой, черной как черт овчаркой по кличке Буран, вслед шелестом неслось ее дворовое прозвище «главбушка». Только ее непосредственная заместительница Антонина, женщина предпенсионного возраста, называла начальницу по имени-отчеству. Скороговоркой, одним словом — «людмиливанна». Особого почтения в нем не чувствовалось, но звучало прилично.

С мужчинами тем более не церемонились, кроме как Витька, Петька, Ванька их не называли. Появление лысины, живота или внуков не считалось достойным поводом изменить обращение.

Особой почести именоваться по имени-отчеству удостаивались те счастливчики, которые умудрились дожить до пенсии. То есть прошли невредимыми сквозь жизненные тернии, как в сказке — через огонь, воду и медные трубы. В Иванькове это означало — не спиться, не погибнуть от несчастного случая на производстве, не утонуть пьяным в пруду и прочее. Таких было наперечет.

К мужчинам, находящимся в звании пенсионеров, следовало прибавить одну категорию, помоложе возрастом. Сюда входили узкие специалисты, к которым частенько обращались с личными просьбами — починить протекший кран или помочь с ремонтом машины. Их называли или по имени с предваряющим словом «дядя», или – верх уважения – только по отчеству.

Негативное исключение из правил для мужчин составляла самая малочисленная группа жителей поселка, в которую входили отъявленные пьяницы, чудом достигшие шестидесятилетия. Их, не скрывая презрения, называли по имени-фамилии, как шкодливых детишек, будто подчеркивая — именно такой-то «до пенсии дожил, а ума не нажил».
— Генка Шишков сегодня опять под забором ночевал, — сообщала местная собирательница новостей и сплетен пенсионерка Фролна — сокращенное от «Валентина Фроловна». А мужику тому шестьдесят три стукнуло.

 Да, видно, ему — пьянице, буяну и самодуру вовек от клички «Генка» не избавиться. Впрочем, по собственной вине.
Но вернемся к нашей героине. Людка не подходила ни под одно из условий вежливого обращения. Она не работала в школе, не была главным бухгалтером на предприятии и до пенсии трудиться оставалось лет пятнадцать. А так как собственная мать тоже участвовала во всеобщем заговоре и любовно говорила ей, например: «Людк, спустись, я тебе клубники набрала», то обижаться не имело смысла.
Ей вообще обижаться на судьбу грех. Мать с отцом еще живы и даже бабушка. Поддерживали единственную дочку и внучку всеми силами. Помогали ощутимо: на двух Людкиных огородах работали, в финансовой поддержке никогда не отказывали.

Личная жизнь тоже в порядке: с мужем Вовкой она жила хорошо, восемнадцать лет вместе. В поселке Иваньково Мичурины считались крепкой семьей. Вовка — ладно сбитый, рыжий, конопатый, но симпатичный, был на четыре года моложе. Не пил, не курил и, вроде, не гулял. «Вроде» — слово для осторожности. Никогда не знаешь у русских мужиков… Во всяком случае, разговоры о нем, как о «кобеле», в поселке не ходили.

Соседи говорили: Людка мужа в лотерею выиграла. И точно. Он со всех сторон положительный — хозяйственный, деловой, мастер на все руки. От отца научился. Тот тоже за любую работу брался, и все у него получалось как следует. Отец всю жизнь проработал на заводе шофером, а потом почему-то повесился. Пил, правда. Слава Богу, Вовка в этом смысле не в него пошел, почти не употреблял — рюмку на праздник, не больше. К тому же верующий, в отличие от жены. Хотя на этой почве разногласий у них никогда не возникало.

Они вообще ссорились нечасто. Когда муж не пьет, не гуляет, не бездельничает – какие претензии можно предъявить?
Людка не предъявляла. Она его по-настоящему любила, а не только ради детей вместе жила.

Но сегодня была на взводе: сидела на диване, поджав ноги, и ожесточенно давила на кнопки пульта, не вникая в программы. Почему на взводе? Потому что праздник — День Святого Валентина. Каждая жена вправе ожидать от мужа хоть маленького, но знака внимания. Чего-нибудь романтичного, пусть недорогого, но ощутимого. Вроде цветочка или коробки конфет. А Вовка не только ничего не подарил, но и сам еще не соизволил явиться. Про подарок, небось, даже не подумал. Теперь и напоминать бесполезно — десять вечера, магазины давно закрыты.

Из вредности Людка решила вообще ничего не говорить. Если не догадается, пусть пеняет на себя. Она просто обидится и уйдет спать одна. На неделю. Нет, дня на два-три. Перебарщивать с наказанием тоже нельзя. Не в том она положении. В наше время за мужиком глаз да глаз нужен. Кругом полно одиноких и разведенок, которые только и ждут момента, чтобы увести чужого мужа из семьи. Потому не следует надолго отлучать мужчину от супружеской постели. Опасно. Вмиг переманят. Они, эти одинокие, голодные…

На долгое отсутствие в День Всех Влюбленных у Вовки имелась уважительная причина. Не так давно он занялся предпринимательством. Уволился с завода, где раньше трудился шофером, и, взяв в аренду грузовик, двадцатилетней давности ГАЗ, теперь трудился на себя. Подряжался ко всем, кто попросит – на стройку материалы привезти, мебель на другую квартиру переправить, картошку на зиму заготовить, да мало ли чего. Без дела не сидел.

Заработки были бы неплохие, если бы не одна вещь. После развала Союза экономика пошла по капиталистическому пути, который сопровождался не только положительными изменениями. Появился новый вид криминала под иностранным, ранее не известным на Руси названием – рэкет.
Началось с того, что правительство решило отказаться от советской уравниловки, ввести либеральную меру: разрешить гражданам работать в частном порядке. Раньше, при социализме, таких «цеховиков» и «фарцовщиков» беспощадно сажали в тюрьму. 

Теперь их величали предпринимателями и всячески поощряли, лишь бы они делились с налоговой.
Новый закон выглядел прогрессивным и подразумевал лучшие намерения: дать возможность активной части населения зарабатывать честным трудом. Теперь люди могли сами определять уровень зарплаты, который зависел только от собственной трудоспособности. Но, как часто бывает, на хорошую меру тут же нашлась контр-мера. У преступного мира.

Неизвестно откуда — из небытия, из воздуха или из чертова подземелья материализовались рэкетиры. Они следили за предпринимательским бизнесом, прикидывали доходы и в один прекрасный день являлись за оброком. Прямо по сценарию из фильмов об американских профсоюзах. Или мафии, что, наверное, одно и то же.

Рэкетиры нагло заявляли: либо платишь нам часть доходов, либо пожалеешь, что начал. В награду за дележ они предоставляли защиту от других посягателей на чужой каравай. Называлось «крыша».

Новые термины и способы вымогательства поселковые узнавали из новостей по телевизору. Местные предприниматели не волновались, надеялись, что в поселке, затерянном среди лесов, рэкет их не найдет. Это в далекой Москве бардак, так им и надо. Они всегда жировали, а нам приходилось за той же колбасой, которую на областном мясокомбинате производили, в столицу ездить.

Московский рэкет до них и впрямь не добрался – масштаб не тот, зато добрался местный, из областной столицы, до которой было 15 километров.

Куда смотрела милиция? Милиция не вмешивалась. Или вмешивалась, но к своей выгоде, ведь в те времена зарплату бюджетники получали нерегулярно. Милиционеры «крышевали» не честных частников, а наглых рэкетиров.
Их, продажных стражей порядка, в поселке знали в лицо и, конечно, осуждали. Потихоньку: женщины – на лавочках, мужчины – в гаражах. Заявлять никто не решался. Боялись. Кому хотелось рисковать жизнью? Время-то лихое. Каждый выживал, как умел.

Как частный предприниматель, не избежал встречи с рэкетирами и Вовка, каждый месяц возил им оброк. Вот сегодня. Пришел с работы пораньше, вытащил из потайного ящика в серванте увесистый пакет с купюрами, отсчитал, завернул в газету и поехал на грузовике отдавать дань. Да что-то задержался.

Наверное, потому что погода испортилась: к вечеру повалил густой, крупный, мокрый снег, который за короткое время накрыл дороги скользким слоем. Вовка осторожный, едет шагом, чтобы ненароком в овраге не оказаться кверху колесами. Или сидит ждет рэкетиров. Они же сами себе хозяева, когда захотят, тогда придут, со временем других не считаются. О том, что с мужем могло что-то несчастное случиться, Людке думать не хотелось.

Чем позднее становился вечер, тем злее становилась она. Пол-двенадцатого решила — ждать подарка от мужа бесполезно, пора отправляться на покой. Только собралась пойти в ванную, как в двери зачиркал ключ. Она остановилась в прихожей.

— Привет, мать, — бодрым голосом проговорил Вовка, заваливаясь в квартиру и прихлопывая сначала внешнюю дверь, потом внутреннюю. Подобно двум другим соседям по площадке, Мичурины поставили на входе дополнительную дверь.
— Привет, — сухо бросила Людка и собралась демонстративно пройти мимо.
— Пожрать есть что?
— Посмотри в холодильнике.

Лед в голосе жены его насторожил. Обычно она встречала его доброжелательной улыбкой и предлагала усаживаться за стол. Подставляла еду с пылу с жару, садилась рядом. Расспрашивала о делах, рассказывала сама. А сейчас посмотрела, как чужая, и даже поесть не предложила.
Озадаченный Вовка прошел на кухню, помыл руки и отправился к холодильнику. На дверце, на уровне глаз заметил бумажку, прижатую магнитом, на которой крупными, печатными буквами стояло: 14 февраля – День Святого Валентина. «Ну и что? – безразлично подумалось Вовке. И вдруг дошло. – Черт! Обещал же подарок».

Оглянулся на жену. Она стояла в прихожей и сверлила его взглядом прокурора, собиравшегося вынести пожизненный приговор. А то и высшую меру. Вовке стало неловко. Он задумался, поискал глазами. Увидел мусорное ведро, поспешно схватил и направился обратно к входной двери.

— Пойду ведро вынесу, — пробормотал он, но как-то неубедительно.

«Врет, — молча вынесла вердикт Людка-прокурор, когда муж, едва накинув демисезонную куртку, скрылся за двойной дверью. – Он никогда ведро не выносит. К тому же оно еще неполное. Что-то не так».

Сомнения сжали сердце. Первым делом подумала: свершилось. И ее настигло несчастье. Кризис сорокалетия не миновал и ее образцового мужа. Наверняка к любовнице пошел. Ах, как жить дальше?!

Не так давно сочувствовала она подруге, Надьке Перминовой, у которой муж, едва тому сорок три исполнилось, ушел к молодой, двадцатилетней. А ведь тоже раньше в распутстве замечен не был. Зарабатывал хорошо — на железной дороге. Последнюю копейку в дом нес. Мастеровой был. И верный. Все время с женой его видели: на выборы вместе, с дачи – на дачу. Помогал по дому, Надька нарадоваться не могла.

И как гром среди ясного неба — собрал вещички и ушел. Спасибо, квартиру делить не стал. Да что там делить: с двумя детьми в двухкомнатной ютились. Точно, как они, Мичурины. Только у подруги девочка и мальчик, а у Людки два сына. Почти взрослые уже. У старшего, Славика, девочка есть. Младший, любимый, тоже Вовка и ростом с отца, в девятый класс ходит.

От нехорошего предчувствия Людке стало зябко. Надьке-то она сочувствовала, да не совсем искренне. Так только, дежурными словами отделалась. А когда самой коснулось… Жутко подумать! Не дай Бог в шкуре брошенки оказаться. Молодость, красота прошли. Кому нужна в такие-то годы? Сейчас молодые девки одни остаются, потому что мужиков не хватает, а уж их, сорокалетних, и подавно никто больше замуж не возьмет.

Нет, за своего собственного, родного, дорогого Вовку она будет бороться! В буквальном смысле. Разлучницу встретит – по морде даст. Волосы повырывает. Людка со своим добром просто так не расстанется. Она покажет, на что способна. Она не даст в обиду ни себя, ни Вовку. Окрутить не позволит. Потому что он у нее необыкновенный. Верный. Никогда поводов к ревности не давал.

Нет, не верится, что пошел налево. Не может он ни с того ни с сего круто измениться. Если только его не приворожить. Нужно ей следить в оба. Оберегать его от сглаза. А также от черной магии. С помощью которой некоторые чужих мужей не стесняются уводить. Тут она повела глазами в сторону первого подъезда их многоквартирного, пятиэтажного дома. Знала она таких одиночек-разведенок, охотниц за чужими мужиками. Что далеко ходить — эти «некоторые» здесь же, по соседству проживают. «Танька Клеменкова» называются.

Накрутив себя, Людка забыла о ванне. Любопытство разобрало. Решила она проследить. Скинула по-быстрому домашние тапки, сунула босые ноги в сапоги, накинула старое пальто поверх халата и, не покрывшись, юркнула за дверь.
Последнее дело — шпионить за мужем. Он не обрадуется, если ее застукает. Да и самой как-то неловко – взрослая баба, а как маленькая… Сомнения, угрызения длились недолго. На войне за собственного мужа любые средства хороши. Она не будет скандалить, только проверит, куда это он в двенадцатом часу намылился. Необходимо знать горькую, но правду, иначе не заснет.

Выскочив в коридор, Людка чуть не сбила с ног соседа сверху, вечно пьяного, но доброго Витьку Давыдова. В отличие от многих мужиков, его нельзя было назвать законченным алкоголиком – из тех, которые пили, не просыхая, спуская зарплату за пару дней.

Сосед всю жизнь трудился токарем на заводе, хорошо зарабатывал. Получку честно отдавал жене Вальке, потому она не возмущалась. Откуда брал деньги на выпивку? Шабашил. Пил каждый день, но каким-то, только ему известным способом, знал меру и не напивался «до чертиков». Даже ходил, не шатаясь. Только морда всегда сизая с красноватыми прожилками на щеках.

— Ты что, мать, на пожар что-ль спешишь? – испуганно отшатнувшись к стене, вопросил он и выпустил в воздух терпкое, самогонное облако. Не только изо рта. Тошнотный, сивушный запах вокруг него был настолько крепок, что, казалось, исходил из всех его пор, даже от одежды. И как Валька его каждый день выдерживает?
Хоть сосед ей не муж, Людка за компанию разозлилась и на него.

— Опять пьяный! – рявкнула.
— Эх, Люсь. Не мы такие, жизнь такая, — философским тоном изрек Витька фразу, которой оправдывал все, поступавшие к нему претензии. С усилием отвалившись от стены, он вдохнул побольше воздуха и потопал наверх.

Людка его не слушала. Сбежала вниз и, крадучись, выглянула из двери подъезда. В свете единственного на всю улицу, горевшего фонаря заметила — Вовка вывалил мусор в бак около сараев и поставил ведро в сугроб. Домой не поспешил. Отправился по скользкому, свежему снегу вдоль дома, к дальнему его концу. Странно. Там у него ни друзей, ни родственников. Что-то он задумал…

Прячась кое-как за кустами и спинками скамеек, сгорая от любопытства и ревности, Людка последовала за мужем. Если бы он хоть раз оглянулся, без труда заметил бы ее – в свете из квартирных окон. Вовка шел, не оглядываясь и не прячась, значит, совесть не мучила. Так зачем понесла его нелегкая к первому подъезду, когда жил в шестом?

Услышав, как хлопнула дверь в чужой коридор, Людка вздрогнула. Она еще надеялась найти невинное объяснение – может, у него голова заболела, решил пройтись вокруг дома, подышать здоровым, зимним воздухом перед сном. Видно, ошиблась. Побежала резвее. Прятаться перестала: муж скрылся в подъезде, жену-шпионку не обнаружит. Слеловало поспешить, чтобы заметить, в какую квартиру он войдет.

Не успела. Когда, запыхавшись и стряхивая липкий снег с лица, она забежала в подъезд, Вовка стоял на одном из верхних этажей, с кем-то разговаривая. Хлопнула дверь, и – тишина. Людка подняла голову. Порассуждала дедуктивно. До пятого этажа он дойти бы не успел, кажется, скрылся на третьем. Там проживают три семьи: в одной квартире – пожилая пенсионерка с сыном-инвалидом, в другой – семейная пара средних лет, в третьей… А-а, вот в чем дело!

Третью квартиру занимала самая опасная жиличка – печально известная амурными похождениями Танька Клеменкова. Чуть помоложе Людки, симпатичная, стройная, всегда накрашенная и с прической. Известная соблазнительница местных мужчин, облегченной морали девушка, тайно ненавидимая всеми замужними женщинами Иванькова. В особенности Людкиного дома номер тридцать пять.

Было за что. Танька — редкая авантюристка. Пришлая. Только приехала, устроилась на местный завод и сразу взяла быка за рога. Соблазнила ни много ни мало – самого директора и на долгие годы стала его официальной любовницей. Подобное бесстыдство в поселке наблюдали впервые.

Конечно, сбить с пути истинного того Матвеича, ходока первой степени, не составляло труда, он и Людке сколько раз предлагал. Но особый талант Таньки выразился в том, что она продержалась в его пассиях дольше прежних и больше всех от него благ поимела. Чего ни до нее, ни после любовницам не удавалось.

Как приезжая, она раньше ютилась с маленьким сыном в коммуналке и на отдельную квартиру не имела права — своих очередников целый список. А она и квартиру двухкомнатную от него получила, и ремонт сделала за счет завода, и обставила. Взяла бесплатно землю под дачу, построила домик — тоже не на свои. Еще и участок под коттедж огребла. Правда, сам коттедж построить он ей не успел. Сместили Матвеича.
Но все необходимое ей предоставил, даже больше. 

Совершенно официально, не скрываясь. В том числе от жены. А чего скрываться-то? Что бы она ему сделала? Не развелась бы и скандал не устроила. Привыкла жена терпеть, как и все. Хоть шустрая тетка, не последний человек в поселке, завстоловой работала. Ее жители без особого уважения по фамилии звали – Тулякова, потому что знали: ворует безбожно.
Столовские повара всегда процветали, в советские времена, в перестройку и потом. Должность завстоловой была особо «блатная», хлебное место. Тулякова на нем долго продержалась, до самой пенсии. Хитрая была, ни разу не попалась. А вот супруга в ежовых рукавицах удержать не смогла. Не справилась она с Танькой.

Людка похолодела от сделанного открытия: вот куда муж, кобелина, отправился! Как-то сразу обмякла. Понурилась. Сердце застучало часто, заунывно. В голове – туман. Мысли в одном направлении потекли. Вот, значит, как. Значит, и ее настигло горе. Значит, нет настоящих, верных мужиков, и все они рано или поздно отправляются налево отведать сладенького. И Людку не миновала судьба обманутой жены, а она-то верила Вовке, надеялась — пронесет. А-ах, горе, горе…

Выйдя из первого подъезда, к которому внезапно прониклась жгучей ненавистью, она поплелась домой. Не заметила, как вошла в квартиру, стянула сапоги, повесила пальто, даже не отряхнув от снега. Вошла в комнату, села на диван. Тупо посмотрела в телевизор. Шло «Поле чудес». Ведущий, нахлобучив на голову стародревний, женский чепчик, строил из себя дурака. Студия заливалась от хохота.

Людка не знала, сколько прошло времени. Она сидела в том же положении и глядела в черный ящик, не понимая, о чем там говорят, почему смеются. Когда хлопнула входная дверь, она вздрогнула. Вовка вернулся. Как его встречать? Будто ничего не произошло или начать ругаться?
Еще не решив для себя, повернула голову.
И обомлела.

Муж держал в руках букет ярко-желтых, свежих, явно только что срезанных тюльпанов и, довольно улыбаясь, протягивал ей. Откуда? Невозможно! Поздно… Вдруг догадка пронзила мозг. Вот дура-то! Как же она могла забыть? Всем известно, чем занимаются супруги Замараевы, живущие в первом подъезде, на третьем этаже.

Скромная семейная пара, он инженер на заводе, она воспитательница в детском саду, для пополнения скудного семейного бюджета разводили цветы. Дома, в квартире. Выделили для них отдельную комнату, ухаживали тщательно. Специально подгадывали так, чтобы тюльпаны поспевали как раз к Дню Святого Валентина, и там – и к Восьмому Марта.
Словно феникс, возродившийся из пепла, Людка встрепенулась, вскочила с дивана, бросилась обнимать мужа. 

От энтузиазма она чуть не поломала цветы, а он не понял, в чем дело, отвел руку с букетом подальше. Она повисла у него на шее, он обнял ее одной рукой и прошептал на ушко:
— Я же люблю тебя, заразу…
В ту ночь они так страстно занимались любовью, как давно, по молодости, когда только поженились. У Людки отлегло от сердца.

Ненадолго. В тот же год летом Вовка ушел к другой, моложе его на двадцать лет. Сыновья его возненавидели. Каждый раз, когда он приходил их навестить, ребята вылетали из дома и отправлялись ходить по улицам. Людка не ругалась и была не против его приходов. Втайне надеялась, что он перебесится и вернется.

Соседи, все поголовно, жутко его осуждали и жалели Людку. Ясно ведь — еще одна разведенка без шанса снова устроить судьбу. Да вскоре успокоились. Что поделать, не она первая, не она последняя. В поселке полно таких — умных, хозяйственных да несчастных. Замужним ненамного лучше. Редко у кого мужик не пьет да не гуляет. Чаще и то и другое. Такова уж судьба российской женщины. Терпеть…

А Людке повезло! В один прекрасный день, буквально из ниоткуда появился ее одноклассник Серега Чумичкин. У него жена спилась до смерти. Остался один. Прослышал про Людкино несчастье, поспрашивал подробностей у знакомых. Пришел сначала, когда ее не было дома, просить руки у ее сыновей. Обещал о матери заботиться. Ребята согласились принять мужчину в семью.
Потом он сделал предложение Людке.
Живут до сих пор.

Автор Ирина Лем

Друзья, другие мои рассказы, а также романы читайте на  сайте "Ирина Лем приглашает"