Пестрые яйца или Путешествие на Ночном экспрессе. Рассказ

               

Друзья, у меня есть несколько рассказов, объединенных одной героиней - Вероникой. О чем они?
Начало 90-х, распалась величайшая страна – катастрофа, которая затронула миллионы людей, заставила выживать. Каждый спасался, как мог — кто с помощью друзей, кто с помощью родных. У Вероники кроме сына никого. Работы нет, перспективы нет. От отчаяния возмечтала она выйти замуж за иностранца, да где ж его взять в поселке городского типа, затерявшемся в калужских лесах… Посвящается тем, кто пережил развал Союза, и тем, кто не пережил. 

Это второй рассказ из сборника "Рассказы про Веронику". 

***

Самое смешное, что электричка на Милан отправилась на двадцать минут раньше, чем стояло в расписании. Странно, обычно поезда опаздывают. Наверное, у диспетчера было веселое настроение, и он решил сделать сюрприз пассажирам, чтобы не заставлять долго ждать. Есть такие люди, которым хорошо от сознания, что они сделали добро кому-то, пусть и незнакомому.
Вероника оглядела вагон. На мягких диванах с синей, ребристой обивкой устраивались пассажиры, готовясь к трехчасовому путешествию: доставали заранее купленные газеты, журналы, еду, бутылочки с разноцветной водой. Им преждевременный отход на руку – раньше выедут, раньше приедут. Некоторые и не заметили, увлеклись разговором или чтением. А как же те, кто опоздал не по своей вине? Вероника представила, с каким недоумением оставшиеся на перроне люди смотрели вслед тронувшемуся составу. Посочувствовала. И не удержалась от улыбки.
— Мы отправились раньше времени, — сказала по-английски Симону.
Тот приподнял левую руку, посмотрел на часы, потом в окно, потом опять на часы. Пожал плечами. Поспешность итальянского машиниста ему тоже показалась чем-то из ряда вон. Будучи гражданином Голландии, Симон привык, что общественный транспорт, включая железнодорожный, ходит строго по расписанию.
В случаях, которые происходят тогда, когда не должны происходить, человек сперва думает, что сам ошибся.
— Странно, — пробормотал Симон и добавил что-то еще, чего Вероника не разобрала. Переспрашивать не стала. Оба несильны в английском, а от постоянного переспрашивания голова заболит, и, чего доброго, можно преждевременно надоесть друг другу. По молчаливому соглашению они общались только по делу и не увлекались длинными фразами.
– По-моему, в расписании стояло время отправления – шесть часов, — добавил Симон разборчиво и постучал по циферблату в том месте, где находилась цифра двенадцать. Вопросительно посмотрел на Веронику — за подтверждением.
Он не ошибся. Вероника вспомнила вокзальное, электронное табло в полстены, которое они нашли не сразу, потому что висело не над главным входом, а где-то в закоулке. Ясным латинским алфавитом стояло: поезд — «Венеция-Милан», отправление – «восемнадцать ноль-ноль». Значит, это не они кратковременно сошли с ума, а машинист потерял ориентацию во времени. Впрочем, его скоро вернули в реальность, в манере, которая показалась еще более смешной.
Минут через пять после отправки электричка остановилась посреди пути — постояла, подумала и двинулась обратно. Такого разворота вообще никто не ожидал. Пассажиры в вагоне зашевелились и, позабыв про газеты и бутерброды, выставились в окна. Заговорили все разом. Повернувшись к соседям по дивану показывали пальцем за окно, стучали по лбу, и ясно, что имели ввиду машиниста.
Да, интересная у него манера мышления. Вместо того, чтобы поставить электричку на ближайшей по ходу станции дожидаться своего часа, он вернул ее в пункт отправления. Видно, у итальянцев свои представления о логике… Хорошо, что за ними не шел другой поезд, а то как бы они тогда разошлись?
Ничего. Даже здорово – маленькое происшествие. Запомнится.
Во второй раз отбыли точно в шесть. Вагон мягко тронулся и будто поплыл мимо водных улиц Венеции, по мосту, въехал на материковую часть города и, оставив позади скученно застроенные предместья, стал набирать скорость.
Любопытно прильнув к стеклу, Вероника обозревала итальянский загородный ландшафт. Он напомнил ей крымские пейзажи, которые она точно так же обозревала из окна, только не поезда, а троллейбуса. Давно это было, более двадцати лет назад, в другой жизни. По окончании десятого класса они с Ольгой Овсядовской ездили в Ялту, куда из Симферополя протянули самую длинную в Союзе троллейбусную линию. Два часа ехали-тряслись, а когда вышли, коленки дрожали, и ноги отказывались ходить.
Природа в субтропическом поясе одинаково богата, а что касается человеческих жилищ, то в Италии они побогаче. Нет деревянных домов и подсобных сараев, тем более сортиров на улице. Усадьбы не обнесены частоколами, ограждающими от недоброжелательного взгляда. Здесь не боятся выставить благополучие напоказ, но без пижонского посыла – мол, смотри и завидуй, у меня есть то, чего нет у тебя. Здесь все скромно, спокойно и со вкусом. Дома каменные, одноэтажные, белые — с красной, черепичной крышей, видно, что живут в них люди, довольные судьбой. И как не быть довольным, когда климат солнечный, кругом пышно цветущие сады и горы на горизонте. Поработал — отдыхай на террасе с потолком из виноградных лоз, пей вино, которое сделал сам, беседуй с друзьями, знающими тебя с детства.
Надоело сидеть-выпивать, выйди за ворота, пройдись неторопливо по наезженной, грунтовой дороге (никакого асфальта, он чужак в природе, испортил бы гармонию). Дорога извилистая, как змея — прямых не бывает в гористой местности. Она огибает холмы, снизу их поддерживает от сползания древняя, булыжная стена.
Идешь и не знаешь, что откроется за следующим поворотом. Полукруглая ниша с лепкой в виде мифической головы, из распахнутого рта которой вытекает живительная родниковая вода. Или героический барельеф, изображающий римских всадников, одетых в железные доспехи и шлемы с гребешками, держащих наготове копья и короткие мечи. Или античная, увитая плющом беседка — с потрескавшимися ступеньками и обрушенной балюстрадой, такие часто встречаются на картинах художников-романтиков начала девятнадцатого века. Не зря они стремились в Италию за вдохновением, здесь оно на каждом шагу.
Все эти стены, барельефы, беседки, мозаичные площадки, парапеты и мосты созданы неизвестными мастерами, от которых не осталось имен, но остались вдохновенно сделанные вещи. Им несколько веков. Или даже тысячелетий. Вполне возможно, они были свидетелями расцвета и заката великой Римской цивилизации. Ах, захватывающая идея!
Ласкающий душу, сентиментально-пасторальный пейзаж настроил Веронику на романтичную волну. Представила себя юной девушкой в средневековом наряде: платье на ней из тяжелого бархата лавандового цвета, в глубоком вырезе эротично колышутся округлые груди, волосы уложены в локоны, и приколот розовый бутон. Из-под приподнятого подола торчат белоснежные нижние юбки и миниатюрные, атласные туфельки на квадратных каблуках.
Сидит она возле узкого, островерхого окошка, закрытого решеткой, нетерпеливо смотрит вниз, в сад, дожидаясь – когда вечер накроет его тенью до следующего утра. Наконец, стемнело так, что стало видно звезды. Накинув плащ и капюшон, Вероника побежала вниз, к зеленой галерее – на свидание с рыцарем ее мечты. Чтобы не стучать каблуками по булыжникам тропинки, бежит на пальчиках.
Душная южная ночь обволакивает ее теплым дурманом застоявшегося дневного воздуха, полного ароматов магнолий и чайных роз. В ночной тишине острее слышатся звуки — песня цикады, шелест случайно упавшего листа, шорох куста, за которым, возможно, скрывается опасность. Страшно и волнующе! Вероника вздрагивает, останавливается. Прислушивается секунду и снова устремляется вперед. Еще шаг – и она попадет в страстные обьятия любимого…
Вероника по-детски прижалась носом к стеклу и сама не заметила. Она впервые в Италии, коротко, фактически – проездом, и не желала упустить ни одной детали. Впитывала их в себя, запечатлевала, как на фотопленке. Каждая картинка живописна, даже самая обычная: сверкающее бликами озерцо, неожиданно возникшее посреди зеленого с красными вкраплениями луга, по-русски широкое поле с подсолнухами, похожими на детей солнца.
Она забыла об окружающих и не желала, чтобы с ней разговаривали или мешали по-другому. Даже Симон.
Он и не собирался, с неменьшим увлечением уставился в окно. Он раньше бывал в Италии, по работе, все в крупных городах – Милане, Риме, а на южном побережье в первый раз. Он сам жил на побережье, но как же они отличались! Северное море – холодное, серое, будто впитавшее осенний туман, песок на берегу тоже серый и холодный, а далее поднимаются дюны, покрытые травой, которая никогда не зеленеет и не цветет. Грустно по ним гулять в одиночку.
О чем думал? Вероятно, тоже о чем-нибудь романтичном… Воображал себя владельцем вон той усадьбы, утопающей в волнах розового рододендрона. Или средневековым рыцарем, ожидающим возлюбленную в ночном саду — вот уже слышны ее осторожные шаги и шелест платья… Почему нет? Подходит к Вероникиному контексту.
Она всматривалась в пейзажи, похожие на южно-российские, и ощущала нечто, похожее на дежа вю. Ожило в душе одно давнее воспоминание, даже не воспоминание, а нечто прозрачное, трепетное. Дуновение прошлого. Ветерок эмоций. Беззаботное настроение – радостное без причины, такое бывает только в детстве.
Удивительно. Вероника думала, что похоронила его на дне памяти, а оно взяло и всплыло. Ее самая первая поездка к морю. Ездили вчетвером: она с матерью и ее подруга с дочерью. Дочь звали Таня Фомичева, на год моложе Вероники, они одно время дружили. У Тани было два замечательных качества: не по возрасту длинная коса и болезненная любовь к животным — не пройдет мимо бездомной кошки или собаки, наклонится, приголубит, скажет ласковое слово. Она мечтала иметь собаку по кличке Друг и коня по имени Пепел. Изображала, как он скачет — высоко подпрыгивала, перебирала в воздухе ногами и приговаривала «тык-дык, тык-дык, тык-дык», будто стучала копытами по дороге. Коса тоже подпрыгивала и била ее кончиком по попе.
Веронике семь лет, нежный возраст – что запомнила из путешествия?
Лучше всего запоминается то, что впервые предстает перед глазами, что удивляет, заставляет работать фантазию — новые вкусы, запахи, впечатления, это остается на всю жизнь.
Впервые увидела поезд, такой длинный, что пока шли вдоль вагонов, Вероника устала, а мать спрашивала у проводников «нумерация с головы или хвоста?». Вошли в вагон – длинный и многолюдный, как дом на колесах, где у каждого своя квартира-купе. Состав тронулся, покачиваясь и перестукивая – этот стук сначала резал ухо, потом, вроде, стих, потом убаюкивал.
В поезде здорово. Сидеть на диванчике и смотреть в окно, где картинки движутся, как в кино. Лежать, уставившись в низко висящую верхнюю полку, и бояться – как бы она на тебя не упала. Руками есть вареную курицу, обсасывать каждую косточку, запивать чаем в начищенных, металлических подстаканниках с выдавленным узором. К чаю подали упаковки сахара в виде приплюснутых квадратиков – лучший деликатес! Вероника грызла и пила вприкуску.
На станции с красиво звучавшим названием Иловайская по вагону прошли продавцы с местными продуктами. Мать купила вареную кукурузу – Вероника ничего вкуснее не ела. Потом на каждой крупной станции, где поезд стоял минут по двадцать, они с Таней выходили на перрон размять ноги, подышать южным воздухом. Он охватывал тело жарой, как ватным одеялом, был тяжел и насыщен крепкими запахами — тропических фруктов, приправленной чесноком еды, человеческого пота, поездной смазки и еще многого, чего Вероника не разобрала. По перрону сновали цыганки с шустрыми детьми, и мать боялась, что Веронику украдут, крепко держала за руку.
На следующий день вид из окна закрыли горы, громадные – до самого неба, темные, поросшие непроходимыми лесами. Они стояли так близко к полотну, что Вероника опасалась – как бы они не преградили путь поезду.
Перед самой Одессой горы расступились, открылся пляж, и создалось впечатление, что состав двигался по песку, на котором совсем рядом лежали и стояли раздетые люди. Вдали, где кончался желтый песок, начиналось что-то огромное, голубое, от края до края заполнившее картинку.
Она не сразу догадалась, что это море. Никогда его не видела и очень удивилась размерам. Раньше представляла, что море – это большой пруд, чуть пошире того, что располагался за их дачей. Летом она плескалась там на мелководье с детьми других дачников. Взрослые купались отдельно, где поглубже, и вода не взбаламучена.
Находились смельчаки, которые добирались до другого берега и победно махали оттуда – мол, получилось! Вероника обожала плавать и мечтала тоже когда-нибудь переплыть пруд. Думала, что море тоже можно переплыть, если очень постараться, но не предполагала, что оно такое огромное.
Море – это другая половина суши. Оно никогда не стоит спокойно как пруд, оно набегает на берег, будто хочет захватить его кусочек, но отступает, чтобы тотчас попытаться еще раз. И еще. И до бесконечности. Кто заставляет его двигаться? Здесь маленькая Вероника пофантазировала и решила – подводный монстр: сидит на дне и вздыхает, тогда образуются волны, а когда он разбушуется – получается шторм.
И хорошо! Вероника обожала волны. Качаться на них, надев резиновый круг, или без круга – подождать, когда водный валик приблизится к берегу, прыгнуть, чтобы обязательно попасть в журчащую пену и ощутить как возвращающаяся вода тянет за собой. Вероника наступала на нее, пытаясь задержать, но волна огибала ногу и утекала обратно в море. Плавать где поглубже не решалась, боялась — подводный монстр на дно утащит.
Три раза в день они ели в столовой, там подавали вкуснейший борщ – густой, красный со шматком белой сметаны, Вероника иногда заказывала его два раза, на обед и ужин.
В тот год в Одессе произошло интересное природное явление, которое тоже запечатлелось в памяти — нашествие божьих коровок. Они летели стаями, густо оседая на всем, что попадалось – на стенах частных домов, столах, скамейках, лежаках, висели гроздьями на деревьях. Невозможно было шага ступить, чтобы не раздавить кучку насекомых. Из них вытекала оранжевая кровь, вонючая и едкая, если попадала на одежду, не отстирывалась.
Прежде, чем окунуться в море, следовало разгрести качавшуюся сплошным красным ковром стаю божьих коровок. Три дня они тиранили отдыхающих, а потом исчезли так же внезапно, как появились. Причины того феномена остались неясны…
В Милан прибыли с опозданием, что не удивило — в принципе, нормальное явление, нормальнее, чем преждевременный отход. Вероника с Симоном поспешили к международным кассам, покупать билеты в Голландию.
Оказалось это не так просто. Кассирша в строгой форме — голубой рубашке и синем пиджаке, только погон не хватало, предложила три варианта.
Первый: отправляться на самолете.
Отклонили – дорого: у Вероники в кармане сто долларов, у Симона – то же в гульденах, хватит на полтора билета.
Второй: отправляться с пересадками, на поездах и электричках, через другие страны, например Францию и Бельгию.
Тоже отклонили — путешествие займет чуть ли не три дня из десяти, полученных Вероникой на пребывание в Европе. Вдобавок будет стоить дороже самолета, если считать с едой и ночевками.
Третий: воспользоваться прямым поездом – без пересадок и ожиданий на вокзалах. Поезд комфортабельный, скоростной, назывался романтично «Ночной экспресс». Следовал он по широкой дуге, которая охватывала две страны Восточной Европы, Швейцарию и Германию, в каждой поезд останавливался минимум один раз, и уже на следующее утро прибывал в Амстердам.
Обрадовались: вариант — лучше не придумать, тем более сейчас, когда вечер на дворе, вернее уже ночь.
Рано радовались. Ожидал их сюрприз, не слишком приятный. Кассирша билеты продала, а потом на ломаном английском сообщила, что не-европейской гражданке требуется получить транзитную швейцарскую визу, так как страна – не член Шенгенского договора.
Огорошила! Кроме того, что поезд отправляется меньше, чем через полчаса, время нерабочее и вообще позднее, к тому же – суббота. Транзитную визу не удастся получить ни при каких обстоятельствах.
Вот еще один итальянский парадокс: билеты на руках, поезд вон стоит, а удастся ли им воспользоваться – вопрос. Вероника собралась впасть в панику: все пропало, в Голландию ей не попасть. Симон сейчас уедет, а ей придется десять дней сидеть в чужой стране, дожидаясь обратного рейса, на который уже куплен билет.
Симон сохранял спокойствие, во всяком случае – на лице. Оставил Веронику при сумках, сам отправился уточнять информацию, выданную кассиршей, может, она коряво объяснила, или он не так понял? Поспрашивал у работников в униформе, которые прогуливались по перрону: что бы они посоветовали? Не первый же раз возникает подобная ситуация.
Вокруг него сразу собралась кучка, и началась эмоциональная итальянская дискуссия – с жестами и на повышенных тонах, похожая на пьяную ссору.
Кто-то пожимал плечами, всем видом показывая: не знаю, не сталкивался. Кто-то, не понимая по-английски, стоял за компанию, прислушиваясь, стараясь догадаться – о чем разговор. Наиболее информированные сошлись в одном: без визы ехать опасно, швейцарские пограничники снимают нарушителей с поезда без долгих разговоров.
Дискуссия закончилась, участники разошлись по своим делам. Симона их выводы не устроили, стоял в замешательстве, оглядывался – у кого бы еще спросить.
Заметив растерянного пассажира, подошел пожилой служащий, полный, с небрежно закатанными рукавами рубашки, с круглыми, слезящимися глазами, как у больной собаки. От него исходил свет доброжелательности и желания помочь. Он по-отечески внимательно выслушал проблему и, мешая английский с итальянским, что-то проговорил, Вероника не разобрала. Для пущей ясности сделал успокаивающий жест ладонями вперед, хлопнул Симона по плечу и махнул рукой, мол, езжайте, не бойтесь.
Решили рискнуть, тем более, что до отправки экспресса чуть ли не пять минут осталось. Если на него не попадут, придется ночевать на вокзале, потому что на гостиницу финансов не хватит. Ночевать как бомжи — наихудший из вариантов, подхватив сумки, поспешили к своему вагону.
Едва успели — только вступили внутрь, поезд тронулся. Проводник, стильно подстриженный, молодой парень в зеленой рубашке с цветастым галстуком-бабочкой, в коричневой жилетке и таких же брюках, показал места, пожелал приятного пути и удалился. В тот вечер Вероника его больше не видела.
Уселись рядышком на мягком диване купе, отдышались, перекусили купленными ранее бутербродами, запили из стоявших на столе бутылочек с фруктовой водой. Темно-фиолетового цвета напиток был в меру сладок и пах натуральными ягодами — ежевикой, судя по этикетке. Бутылочки предназначались для пассажиров в качестве приветственного подарка от компании — хозяйки поезда. Спасибо ей за заботу и щедрость, вода высшего качества.
Бутылочек три, значит, ожидался еще один человек. Обсудили возможность его появления. В Милане не сел, в другом городе? Или вообще не придет? Хорошо бы никто к ним не подсел, все-таки, вдвоем ехать удобнее. Но загадывать ни к чему – будущее покажет.
Подкрепились, изнеможенно откинулись на спинку дивана. Симон взял Веронику за руку, ободряюще пожал, она ответила неуверенной улыбкой.
В общем, все идет по плану, одна забота – транзитная виза, вернее, ее отсутствие. Заморачиваться о том у Вероники не осталось сил. Устала смертельно. Ее день начался полпятого утра и состоял из одних переездов, перелетов и переплывов: на машине до Шереметьево, на самолете до Венеции, на автобусе до города, на водном трамвае до вокзала, на электричке до Милана, теперь вот на «Ночном экспрессе»… Довезет ли он ее до Голландии? Надежда подсказывала – довезет, и ей хотелось верить.
До границы со Швейцарией ехать пару часов, а пока расслабиться. Огляделась. Интерьер «Ночного экспресса» соответствовал названию. Две короткие шторки на окне и одна длинная на стеклянной двери в коридор — из темно-синей ткани с золотыми звездами. Велюр на сиденьях той же расцветки с добавлением комет и падающих звезд с хвостами. Шторы новые или недавно постиранные – еще не помялись. Велюр незатертый, мягкий, теплый на ощупь. Стены цвета дерева сияют чистотой. Уютно. Ухоженно. Наверняка тот щеголеватый проводник постарался.
Ход у поезда ровный, не то, что у родных, которые раскачиваются, как сумасшедшие, особенно, если едешь в последнем вагоне. Порой когда кажется — еще немного, и он слетит с рельсов. «Ночной экспресс» не сходил с ума и двигался так, что можно красить ресницы без опасности заехать щеткой в глаз.
Сытный ужин и уютное тепло купе умиротворили Веронику. Еще осознание, что не одна, что есть кому о ней позаботиться. Придвинулась поближе к спутнику, положила голову на плечо.
Сегодня они увиделись во второй раз, первый был полтора года назад в Варшаве, куда виза не требовалась ни ей, ни ему. В недорогом отеле со смешным названием «Какаду» Симон забронировал номер на троих — Вероника приезжала с сыном. Там и встретились.
В жизни он выглядел точно, как на фотографии, которую прислал. На восемнадцать лет старше Вероники, но совершенно без морщин, ежик белых волос, очки с темнеющими на солнце линзами, роста невысокого, одет хорошо. Что еще надо не избалованной мужским вниманием женщине? Показался чуть ли не принцем.
Провели вместе четыре замечательных дня, просто сказочных. Много гуляли по шумным площадям и тихим улочкам, ходили в зоопарк, хотели посмотреть на местного слона, но в кассе сказали, что он недавно умер.
Повезло с погодой, умеренно-теплая сентябрьская температура позволяла ходить с коротким рукавом. Повезло с едой, она напоминала русскую – простую и сытную. Пару раз ели голубцы, и Вероника признала, что их ресторанные ничуть не хуже ее самодельных.
А главное, в чем повезло — Симон и Вероника понравились друг другу, решили продолжить знакомство, с серьезными намерениями.
На обратном пути она лежала на полке в поезде и, вспоминая эти четыре дня, не верила, что у нее что-то получилось — впервые за десять лет сплошных невезений.
И вот получилось во второй раз. Ну… почти.
Симон взял ее руку, положил себе на колено, накрыл теплой ладонью, и Вероника ощутила легкое подрагивание — нервничал. Помолчал, подумал, поправил очки.
— Дай мне твой паспорт, — сказал. — Когда швейцарские пограничники зайдут, я отдам оба на проверку. Они поймут, что ты со мной и, может, не будут задавать вопросов.
Довод резонный. Вероникин документ перекочевал в Симонов бумажник, и оба успокоились: меры приняты, от них больше ничего не зависит.
Симон спросил, как ей понравилось в Венеции, по которой они коротко прогулялись до отхода той торопливой электрички на Милан. Вероника расплывчато ответила — все понравилось: каналы, гондолы, дворцы и остальное.
Сказать честно, она мало на что обратила внимание из-за стресса, в котором находилась с утра, вернее со вчерашнего вечера. Ночь провела в беспокойстве: первый раз едет в Западную Европу, одна, и не в гости, а в полнейшую неизвестность. Наверное, космонавты, отправляясь на орбиту, меньше переживают, им все-таки легче — летят компанией.
Сидя в зале ожидания «Шереметьево 2», она с содроганием представляла, как будет приземляться. Летела на самолете второй раз в жизни, и от первого остались не самые лучшие воспоминания. Происходило это давно, еще до развала Союза. Направлялась в Киев, весь полет чувствовала себя нормально, но на посадке чуть не вывернуло… Неизвестна причина, по которой самолет садился не плавно, а рывками – то проваливался, то резко взмывал вверх, испытывая возможности желудков пассажиров.
Кстати, не всех. Некоторые ее соседи не имели претензий к манере приземления, как ни в чем не бывало уписывали жареную курицу и еще что-то, от чего по салону разливался крепкий запах домашних приправ. Глядя на них – жующих и пьющих, Вероника испытывала рвотные позывы с удвоенной силой. С трудом удалось удержать внутри съеденную утром сдобную булку с кусочком сыра «Российский». Возвращалась домой на поезде…
По радио объявили о приближении к аэропорту Венеции, и Вероника, забыв о страхах, припала к иллюминатору: интересно, как выглядит сверху самый легендарный город земли.
Первое впечатление — самолет садился в лужу. Почти до самого приземления вместо взлетного поля виднелись только отражавшие небо и облака водные острова, окруженные извилистыми промежутками суши. Грешным делом подумала — успеет ли самолет остановиться до того, как лоскутки суши кончатся, и он свалится в море?
Обошлось. Экипаж оказался профессиональным, посадил судно без рывков и провалов, аккуратно на бетонную полосу. Спускаясь с трапа, Вероника заметила стоявших внизу двоих мужчин в желтых жилетках – служащих аэропорта. Они встречали пассажиров… улыбками. Сюрприз! Она приехала из страны, которую на Западе считали врагом номер один, и не ожидала дружеского приема. Приняла за добрый знак, но улыбнуться в ответ не получилось: по врожденной или внушенной привычке опасалась чужаков, к тому же от длительного неиспользования улыбчивые мышцы впали в кому.
Пассажиров бесплатно отвезли в город, откуда каждому предстояло отправиться своей дорогой. Цель поездки у Вероники была не туристическая и не деловая, а сугубо личная. Она приехала на свидание с мужчиной из Голландии — Симоном, с которым познакомилась пару лет назад через газету.
Было бы проще и дешевле встретиться у него на родине, но не получилось. Почему — она и сама не смогла бы внятно объяснить.
Произошла ошибка с запросом на визу, еще какое-то недоразумение, и ей отказали. Оставалась единственная возможность – запросить Шенген. В турагентстве, куда обратилась Вероника, визу оформили без проблем и за приемлемую цену. Там же посоветовали купить билеты в Венецию, как самые дешевые. Она купила туда-обратно, срок пребывания десять дней.
Получила паспорт с визой, билеты, села, стала рассматривать. Самой не верилось. Она — простая женщина, не из столицы, а из поселка, расположенного практически в лесу, в пятнадцати километрах от областного центра, полетит в романтическую Венецию на встречу с иностранцем…
Хотя романтика ее мало занимала, больше – практическая сторона. Отправляясь в дальнее путешествие, она потратила все деньги, полученные от продажи машины и отложенные «на крайний случай». Потратила без всякой уверенности в успехе. Если с Симоном не получится, другого мужчину она уже не найдет, а если и найдет, то по финансовым причинам не сможет к нему приехать. От встречи в Венеции зависело будущее двоих человек, ее и сына, от того дополнительный мандраж.
И ощущение нереальности. До последнего момента никому не рассказывала, даже самым близким.
Было интересно и страшно одновременно. В голове роились вопросы: как там себя вести, как одеваться, как общаться с людьми? Какие они вообще – иностранцы? Как относятся к другим иностранцам, в том числе из бывшего «социалистического лагеря»?
Ни малейшего представления. И посоветоваться не с кем Она точно знала, что первая жительница Иванькова, совершающая столь впечатляющий вояж.
Строго говоря, Вероника не так уж неопытна в поездках за рубеж. Несколько лет жила в Польше, работала служащей в штабе советских войск. Там вышла замуж за офицера, там родился сын. Но то была другая эпоха, Польша считалась не Европой, а братской страной, хотя и не очень дружелюбной.
Рискнула порасспросить парня из турфирмы, который оформлял визу. Он рассказал: бывал во Франции, Испании, несколько раз в Италии, по работе, естественно. На вопрос – как вести себя за границей, он недолго подумал и сказал:
— Там, в принципе, так же, как здесь. – И добавил: — Избегайте контактов с соотечественниками.
Вероника запомнила. Именно совет «избегать контактов с соотечественниками» ей потом очень пригодился.
В письмах они с Симоном договорились – где и как встретятся. Ехать обоим предстояло издалека, и договорились примерно так: ждать друг друга в два часа пополудни под центральными часами на железнодорожном вокзале Венеции. Более точного времени или места назначить не представлялось возможным. Одно Вероника знала точно: вокзал назывался «Санта Лючия».
План имел шансы сорваться в любом пункте: стояла бы нелетная погода, и ее самолет опоздал бы на полдня, часы отсутствовали бы или их оказалось множество. Еще сомневалась, правильно ли ей оформили визу в турбюро — в те хаотические времена подобные фирмы обманывали граждан безбожно.
В конце концов, Симон мог заболеть или передумать в последний момент, а сообщить не успел бы: письма в один конец шли две недели.
Но обошлось. Аэрофлотовский самолет приземлился плавно и не съехал в морскую пучину. Паспортный контроль прошла без осложнений. Ошибку она допустила, когда ехала на водном трамвайчике до вокзала. Ошибка, типичная для Вероники, у нее сложновато с ориентацией в пространстве.
Сев на трамвайчик, не спросила у кондуктора, когда ей выходить, думала — сама догадается, увидев здание вокзала.
Не догадалась.
Растерялась в многолюдном, разноязыко говорящем городе.
Венеция обрушилась на нее лавиной ярких, меняющихся картинок, новых звуков, незнакомых запахов. Настоящее Вавилонское столпотворение: на суше – людей, на воде – лодок. Никто не стоит на месте, и все говорят разом, стараясь перекричать гул.
На каждом шагу торговые лавки. Разглядывая товары, возле них толкутся все, кому не лень: просто любопытные и потенциальные покупатели, праздношатающиеся туристы и собственно граждане города. Наверняка и воришки, это для них самое рыбное место, так что рот не разевай, по сторонам не заглядывайся, следи за багажом.
Жалко местных — непросто жить в вечно спешащем и вечно гомонящем городе. Или они привыкли? Но разве можно жить, не слыша тишины? Не глядя вдаль? Не разговаривая шепотом?
Ну, это ее субъективное мнение…
Вообще-то, жаль, что не удастся погулять по городу, вдохнуть его живой атмосферы, накупить сувениров. Пусть здесь толпа и гомон, один день Вероника потерпела бы. С удовольствием влилась бы она в когорту путешественников, которые приехали сюда потратить деньги — с размахом, не считая копеек. Или что там у них в Италии? Лиры. А вместо мелочи? Вопрос…
Но не находилась она в числе богатых счастливчиков. Кольнула неполноценность — приехала нищая, из развалившейся страны, участвовать в их карнавале…
Тут же встрепенулась ее человеческая гордость — что это она сама себя унижает? Не так у них все прекрасно и благополучно, как кажется на первый взгляд. На благополучие надо сначала заработать: Венеция – самый дорогой город мира, цены в ресторанах, магазинах и уличных лавках запредельные. У них тоже разгул инфляции?
Нет, не привлекает Веронику ежедневный карнавал, он хорош раз в год. Громкоголосое столпотворение на улицах сведет с ума за считанные дни, не милы станут окружающие красоты и уникальности. В ее тихом, затерянном в лесу поселке жить беднее, да спокойнее. Твердая почва под ногами. А тут? Выйдешь за дверь – сразу прыгай в лодку, промахнешься – нырнешь в грязную, вонючую воду…
Засмотрелась на Венецию, которая открывалась с палубы морского трамвая и пропустила свою остановку. Вернее, и не знала, где выходить. Почему-то решила – вокзал не скоро. Будут объявлять, она услышит, а пока полюбуется на стоявшие в воде дома, которые задолго до рождения своих современных хозяев стали памятниками. Интересно, каково это — жить в памятнике?
Ей надо было выходить на первой остановке после той, где садилась. Это Вероника выяснила, когда показалось – слишком долго едет, и спросила у ближайшего пассажира. Пришлось срочно пересаживаться на трамвайчик, шедший в противоположном направлении. Посмеялась над собой, по-доброму – блуждала в новом месте не в первый раз.
Перешла с воды на землю, и перед носом вырос вокзал во всем своем античном великолепии, прямо-таки дворец: колонны, барельефы и непременный портик. Вошла, огляделась, увидела на стене круглые, типично-станционные часы, которые показывали без двенадцати два.
Уф-ф, вовремя явилась! Если бы чуть дольше плыла на трамвае, зевая по сторонам…
Не успела себя погрызть, услышала:
— Привет!
Подошел Симон. Поцеловал, спросил, как доехала. Сказал, что уже час ходит кругами…
А сейчас везет ее в загадочную страну Голландию, о которой Вероника мало чего знала. Она и про Симона мало чего знала, но доверяла. Мужчина два раза не обманул: приезжал в Варшаву, теперь вообще — за тридевять земель, в Венецию только для того, чтобы встретить ее. И не миллионер вовсе, обычный библиотечный работник.
Напряжение, сутки державшее Веронику в тисках, спало, спина стала мягкая и гибкая, будто сняли с нее железные доспехи.
Остаться вдвоем в купе, все-таки, не удалось. Совсем поздно, когда в небе засветили звезды, а на земле – фонари, в другой стране, вроде — в Чехии, подсел молодой человек с рюкзаком. Поздоровался коротким «hallo», уселся на свое место. Есть не стал, пить ежевичную воду тоже, возможно, не знал, что третья бутылочка предназначалась для него. А Симон с Вероникой не подсказали — обиделись, что «третий лишний».
Вскоре все улеглись спать. Рядом, втроем. В «Ночном экспрессе» верхних полок не было, нижние раскладывались как диван-кровать, по ходу поезда. Подушек нет, спального белья тоже. Улеглись кто в чем был, прямо на велюр. Накрывшись Симоновой курткой, Вероника попробовала заснуть.
Как ни странно, получилось. Мозг устал фиксировать и анализировать, воспользовался предоставленной возможностью отдохнуть и заработал в бессознательном режиме.
В объятиях Морфея Вероника находилась до тех пор, пока поезд не остановился на швейцарской границе. Включился центральный свет, разбудил пассажиров. В коридоре послышалась командная немецкая речь.
Вероника – жуткая паникерша, но в ответственный момент умеет собраться. В принципе, пересекает границу не впервой, получила опыт, когда жила и работала в Польше. Общение с пограничниками – психологический поединок. Нельзя трусить. Они на охоте: почуют ее неуверенность, придерутся, выведут из поезда, в ночь, в неизвестной стране, без денег, без друзей, не говорящую по-немецки…
Быстренько причесалась, села свободнее, похлопала себя по щекам, чтобы порозовели и оживились, а то в бело-желтом вагонном свете лица — как у смертельно напуганных мертвецов.
Открылась дверь, показались двое в бледно-зеленых шинелях и фуражках. Вероника нагловато уставилась на стоявшего впереди. Ожидала увидеть вояку с квадратным, как у робота, подбородком и бульдожьим взглядом, а он оказался молодым парнем вполне человеческой внешности.
Только он проговорил «Здравствуйте, паспортный контроль», Симон сунул два паспорта и сказал «Битте». Сверху лежал красный Вероникин, офицер полистал его, сравнил фото с оригиналом, нашел штамп о шенгенской визе, захлопнул. Глянул в паспорт Симона, спросил:
— Следуете в Нидерланды?
— Да.
И все.
Отдал паспорта, не успела Вероника по-настоящему испугаться. Потихоньку вздохнула с облегчением, посмотрела на Симона. Тот ответил ободряющим взглядом.
Их попутчику повезло меньше. Вернее – совсем не повезло. Листая его паспорт, пограничник задал несколько вопросов, на которые тот промычал нечто нераздельное и пожал плечами. Его попросили на выход с вещами.
Когда «третьего лишнего» увели, оставшиеся двое эгоистично пожелали ему проблем. Обменялись предположениями – почему того задержали? Паспорт просрочен? Его разыскивает Интерпол? Всякое может быть. Сидели, ждали, опасаясь преждевременно радоваться — возможно, на вокзале разберутся, и он вернется им мешать…
Он не вернулся.
Поезд тронулся. Явился тот щеголеватый проводник в бабочке и сказал, что у парня не было транзитной визы. Симон с Вероникой весело переглянулись. Проводник вопросительно поднял бровь, объяснять ему не стали. Когда он исчез, с легким сердцем улеглись спать.
Второй раз легко заснуть Веронике не удалось, слишком много работы подвалило мозгу: вернуться на полчаса назад, проанализировать — что произошло, предположить — что могло бы произойти, испугаться – если бы вместо парня вывели ее, порадоваться – что обошлось…
Ох, и почему рядом нет гипнотизера, который щелкнет пальцами, и спишь? Жаль, что простым людям подобные фокусы недоступны.
Хотя, как сказать. Вот Симон. Положил голову на подушку и уже спокойно, тихонько засопел. Вероника повернулась на другой бок, прикрыла глаза в надежде, что под едва заметное покачивание поезда и монотонный перестук колес забудется дремотой. А если повезет, и восстанавливающим сном.
Спать не хотелось. Видимо, хватило той пары часов, что провела в забытьи, пока ехала до Швейцарии.
Когда не спишь, приходят мысли. Их нельзя прогнать, но можно направлять. Вероника прикинула. О будущем тревожиться нет смысла – со вчерашнего дня она отдалась в руки Симона, пусть он дальше решает.
Обозрим настоящую ситуацию.
Ситуация такова. Не спит, потому что бодрое настроение. До сего момента у нее отлично получилось: до Венеции долетела, с Симоном встретилась, пограничный контроль прошла. Теперь едет в Голландию и ожидает, что там тоже все получится.
Со стороны посмотреть – сплошная везуха…
Нет, не везуха. Счастье приходит к тому, кто к нему подготовился. Веронике манна с неба не свалилась, свое счастье строила сама.
В поисках иностранного мужчины были взлеты и падения. Падений больше. В том числе с Симоном. После свидания в Варшаве у них на год прекратился почтовый контакт, и Вероника недоумевала почему. Потом оказалось – он тяжело болел, лежал, наполовину парализованный. Вероника перестала ждать писем и вообще кого-то искать. Если не суждено найти мужа, то хоть в лепешку разбейся…
Под Новый год пришла от него открытка. Вероника не хотела отвечать. Сил нет. И веры. Опять писать, ждать ответа, беспокоиться «придет – не придет», каждый день заглядывать в пустой почтовый ящик. Надоело.
Про открытку рассказала брату. Тот сказал:
— Напиши, посмотришь, что получится. Прекратить контакт можно всегда.
Взял с нее слово, что ответит. Договор скрепили рукопожатием.
И вот пожалуйста. Кто бы мог подумать, что через полгода Веронику ожидала романтичная встреча с иностранцем в самом романтичном городе Земли. Даже если им с Симоном не суждено остаться вместе, свидание на вокзале Санта Лючия будет вспоминаться как один из самых светлых эпизодов жизни.
Сюжет для душевного фильма. Двое одиноких, немолодых людей, проживающих за тысячи километров друг от друга, приехали в Венецию, утопающую в зелено-бирюзовой воде Средиземного моря…
Море… Почему-то при слове «романтика» сразу возникает безбрежная водная гладь и парус на горизонте.
Вероника обожала море. С того самого момента, когда впервые увидела. Любовь с первого взгляда.
Море – это праздник: солнце, песок, вода и свобода делать, что хочешь. Или ничего не делать. Часами валяться на пляже, глазея на играющих в песке детей – как им не лень шевелиться? Бродить по Ботаническому саду, рассматривая экзотические цветы с экзотическими названиями, постоять возле красной шапки бугенвиллии, подумать – красиво звучало бы имя «маркиза де Бугенвиль»…
Отправиться на базар и растеряться от обилия плодов, лежащих горками на прилавках, вдохнуть их спелый, сладкий аромат.
Ощутить здоровый голод и, заслышав проникновенный запах свежезажаренного шашлыка, зайти в столовую и наброситься на еду, будто три дня не ел.
А вечером еще раз сходить к морю, искупаться в его живом тепле, явиться домой в совершенном изнеможении и уснуть до утра без снов.
Это отпуск. Лучшее время года.
Раньше Вероника проводила его «на югах», с родителями, потом с подругами. Пусть не на Средиземноморье, простому советскому человеку оно было недоступно. Социалистическая Болгария — предел желаний, немногим счастливчикам удавалось туда попасть. Свой Крым, Кавказ ничуть не хуже.
Поездка к морю — событие грандиозное, как для Золушки поездка на бал. Юные годы Вероники прошли незаметно, серо, вспоминались с чувством жалости. Потерянное время, упущенные возможности.
Политический девиз «Все для блага человека» был верен наполовину. Человеку предоставлялась гарантированная работа, зарплата, пенсия, бесплатное медобслуживание и образование, стабильные цены. Это хорошо.
Но не имелось в Иваньково ни малейших возможностей для молодежи плодотворно провести досуг: ни спортивных секций, ни кружков по интересам, ни танцев по выходным.
Имелся клуб – местный «очаг культуры», здание в помпезном, псевдо-греческом стиле. По замыслу создателей, он должен был нести миссию по воспитанию жителей «в духе» там чего-то. Миссия выражалась в призывах и лозунгах, висевших внутри: «Вперед – к победе коммунизма!», «Пролетарии всех стран — соединяйтесь!». На правой стене в фойе красовался «Кодекс строителя коммунизма», на левой – гигантская репродукция картины «Три богатыря» с патриотическим смыслом.
Когда в клуб привозили фильмы, приходило столько народу, что не протолкнуться. Билет стоил десять копеек. «Миллион лет до нашей эры», «Золото Маккены», «Свадьба в Малиновке» потрясли Вероникину впечатлительную душу, смотрела раза по три.
Потом в клуб зачастили несчастья: то пол провалится, то отопление прорвется, то электричество отключится, то в крыше дыра образуется…
Против несчастий нашли самое простое решение – заперли дверь на замок.
И стоял «очаг» – закрытый, забытый, заброшенный. С просевшей крышей, облупившейся штукатуркой на колоннах и выщербленными ступеньками он выглядел жалко, точно поверженный в битве с ненужностью колосс.
Вспоминали про него раз в пять лет по причине выборов, делали косметический ремонт. В этот день он стоял нарядный и довольный, что во всенародном празднике играет чуть ли не главную роль. Наверное, надеялся — теперь непременно вспомнят о его «ведущей роли по культурному воспитанию молодежи». Отремонтируют, как следует, начнут использовать по прямому назначению.
Но… Напрасно. После выборов про клуб забывали начисто, и он опять стоял пустой, неухоженный, печально глядящий выбитыми окнами на прохожих.
Скука царила в поселке.
Отдушина – поездка на юг.
Месяца за два до лета определялись с направлением, и Вероника представляла, как встретится со сверкающим, солено пахнущим морем, со жгучим южным солнцем, на котором обязательно сгорит. А, ерунда! Сгоревшая кожа – небольшое неудобство, вечером намажется кефиром или сметаной и следующие пару дней будет прикрывать плечи полотенцем. Зато какое удовольствие — плескаться в теплой, ласкающей тело воде, которая доброжелательно встречает каждого входящего, погружает в себя или качает на волнах, как на руках.
Устав плавать, Вероника не выходила на берег. Отдыхала на месте — ложилась на спину, раскидывала руки-ноги, расслабляла мышцы, покачивалась в ритме дыхания моря. Покойно закрывала глаза или смотрела на далекое, несуществующее небо, такое же голубое, как бездна под ней.
Блаженство…
Если бы попросили придумать синоним слову «рай», она бы сказала «море».
Часами не вылезала на сушу. Потом, тяжело передвигая ноги, выходила и заваливалась на песок – в Ялте, или на гальку – в Лазоревском, лежала, ожидая, когда подсохнет купальник, и вернутся силы для нового захода.
Когда море штормило, большинство отдыхающих держались от него подальше. Только не Вероника. Шторм – это экстрим, это удовольствие другого измерения: заходишь по колено в воду и с боязливым нетерпением ждешь приближающуюся волну, а когда она закрутится бурным буруном, прыгаешь в самую гущу, обязательно держась с кем-нибудь за руку, чтобы отлив не унес с собой.
Самый «идеальный» шторм она испытала на Каспийском море, там постоянно дуют ветры в сторону суши, и вода редко бывает спокойной. Идеальным он был потому, что волны вставали не большие, не маленькие, а именно — в человеческий рост, и требовалась отвага в них броситься.
Откуда отвага у юной Вероники?
Она не боялась моря. Она любила его, а море любило ее. Они играли. В той игре немногие смельчаки решались участвовать.
Страх бывает разный. Один заставляет отступать, другой бросаться навстречу.
Играть со штормом — нереальный, запредельный восторг. Завизжать от страха при виде надвигающейся волны, которая ревет, набирает силу, нависает над тобой, угрожая обрушиться всей массой. И надо успеть поднырнуть под нее, чтобы не попасть под гребешок, который с высоты грохается о берег. Судорожно барахтаться под водой, не зная – выберешься ли.
Нащупать почву руками и коленками, вынырнуть головой из воды, глотнуть воздуха и, радуясь спасению, засмеяться дико, по-сумасшедшему. Подняться на слабых ногах и, повернувшись к морю, ожидать новый «девятый вал».
Так до полного изнеможения.
Одна поездка в южные края запомнилась особо. Веронике четырнадцать лет, со спортивным лагерем ездила на Украину, в Цурюпинский район собирать черешню. И отдых, и заработок. Жили в большом, богатом селе Костогрызово в здании старой школы. Было здорово вырваться из-под домашнего и школьного контроля.
Молодежь, романтика. Дух свободы. На работу ехали в кузове грузовика, сидели на поперек положенных досках и орали песни:
— По синим штанам тракториста
Большая букашка ползет.
Ползет она мимо кармана
И громкую песню поет.
Поймать ты меня не поймаешь,
Убить ты меня не убьешь.
А я тебя так искусаю,
До дома ты не доползешь.
Черешней объедались. Первые три дня. Потом смотреть на нее не могли, кидались, смеялись до упаду. Расточительство, конечно, но кого волнует, когда кругом черешневые сады – ешь, не хочу.
Работа тяжелая, норма шесть ящиков в день, ее никто не выполнял. Вероникин рекорд четыре ящика, набрала один раз, когда их послали на новый урожай, а обычно по оборушкам.
Самое противное при сборе черешни – гигантские гусеницы, жирные, разноцветные, волосатые. Схватишься нечаянно и вскрикнешь — все ее колючки вопьются в пальцы.
Вечерами ходили в клуб смотреть кино или прогуливались по улицам. Дома чистенькие, побеленные, цветы бушуют там, где русский крестьянин практично насажал бы помидоров. Вдоль дорог фруктовые деревья. Плоды их — черные, похожие на малину, но крупнее и слаще, массово опадали и прилипали к сандалям. Жалко их давить, а обойти – невозможно. Назывались шелковица.
Где молодежь, там любовь. Самой популярной девочкой у парней была Аня Землякова. Из-за нее даже подрались с «местными». Другие девочки шушукались и завидовали. Влюблялись, секретничали, гадали на картах.
Влюбилась и Вероника. Впервые. Ну, не по-настоящему. Нравился один мальчик, на год старше ее, Коля Корнеев. У него были тонкие, почти женственные черты лица, а тело – худощавое и совершенное, как у античного бога. Он знал и ходил с обнаженным торсом, демонстрируя красиво выпирающие мышцы. Через несколько лет его из армии в цинковом гробу привезли.
…Веронику пробудил солнечный луч, светивший в глаза сквозь веки. Поморгала, прогоняя непрошенного гостя, но он не исчез. Отвернула голову, открыла глаза. Все-таки, поспала. Чувствовала себя отлично. Потянулась. Осторожно, чтобы не будить Симона, достала умывальные принадлежности, отправилась в туалет.
Ехали по территории Германии, не спеша. Бросилась в глаза знаменитая немецкая аккуратность. Трава у железнодорожного полотна ровно подстрижена. Территория в порядке — ни прелых бревен, ни ржавых шпал, ни домов-развалюх, принадлежавших дорожным смотрителям.
Границу с Голландией пересекли незаметно и без остановок. Вероника бы и не догадалась, если бы вдруг не увидела траву, растущую вразнобой. Показала Симону.
— Мы в Нидерландах, здесь не косят, — объяснил он. – Зачем вмешиваться лишний раз в природу? Мы приверженцы свободных взглядов, в том числе на то, как расти траве.
У Вероники защемило внутри. Со вчерашнего дня, после приземления в лужу, ее окружали незнакомые картины, приятные глазу, но чуждые душе. А эти некошеные луга за окном до боли знакомы – это луга ее детства, далекого-предалекого, когда еще не родился брат, и она была единственным ребенком. Родители работали, и предоставленная самой себе, она вела беззаботное и довольное существование.
Лето проводила на природе. Надевала на шею ленту с ключом и отправлялась в лес, который начинался сразу за сараями. В лесу — освещенная солнцем поляна. Вероника бросала одеяльце на густую траву, оно лежало высоко, точно ковер-самолет, и здорово было на него прыгнуть.
Прыгала, каталась, чтобы равномерно примять траву. Ложилась на спину и смотрела в небо, на облака, верхушки деревьев и все, что попадало в поле зрения. Лежала, слушала звуки леса. Это было ее царство, покой и невозмутимость царили в нем…
Поворачивалась на живот, разглядывала траву, стеной стоявшую вокруг одеяла. Вот стебелек с мохнатой верхушкой, если ее сдвинуть двумя пальцами снизу вверх и сорвать, получится кучка. Кучка с ровными верхушками называется «курочка», а если одна выше других, называется «петушок».
Вот желтоголовые одуванчики, из них можно сплести венок и добавить ромашек. Вот щавель, кислый, но вкусный, прежде, чем тащить в рот, надо протереть от пыли. У края плоской ямы стоит куст конского щавеля с гроздьями зеленых цветков. Он возвышается над остальной травой – чтобы лошади заметили.
Вон торчит фиолетовая головка клевера, надо взять ее в щепотку, дернуть разом и пососать кончики – они сладкие. Листья у клевера похожи на трехпалые руки, в них утром сидят такие крошечные капельки росы, что только Дюймовочке напиться.
Вверх по стебельку ползет муравей. Интересно, зачем? И как собирается спускаться: головой вниз или задом? Побегал по травинке, не обнаружил ничего съедобного и головой вниз отправился в обратный путь.
Слышалось мычание и окрик пастуха, он вел местных коров на новое пастбище.
— Не бойся, они не бодаются, — скажет и щелкнет хлыстом, отгоняя стадо ближе к лесу. Вероника верила и не боялась.
Коровы проходили мимо, и по поляне разносился запах парного молока. Оно теплое, когда свежее, мать покупала у соседки, наливала в стакан, говорила «пей бычком» — значит, на одном дыхании и до дна. Вероника слушалась, пила, и на губе оставались жирные, белые усы. На другой день на молоке стоял толстый слой сливок.
Мычащее стадо ушло. И опять тихо.
Почитаем книжку.
«Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу».
Ой, смешная картинка: в тазу дыра, они что — не видели? У одного мудреца остроконечный колпак со звездами, как у звездочета…
Прилетела божья коровка с красным в черный горошек тельцем, села на книжную страницу. Ползает туда-сюда как у себя дома. Вероника поставила указательный палец на пути — шлагбаум. Ничего не подозревая, коровка забралась и поползла выше по руке. Что она собирается там делать?
Вероника подставила другой палец, подняла повыше.
— Божия коровка, улети на небо, улети на небо, принеси мне хлеба!
Вроде услышала коровка — расправила крылья с подкрылышками и улетела. Здорово!
Вероника читала книжку, разглядывала картинки, наблюдала за торопливыми жуками-пожарниками, сновавшими по одеялу. Лежала щекой вниз, ощущала тепло земли. Когда лежать надоедало, ходила к ближайшим деревьям искать грибы. И всегда находила, если не белые, то сыроежки – с синими, красными или желтыми головами.
Однажды нашла целую семейку боровиков. Самый старший — коренастый крепыш со шляпкой-зонтом, стоял в середине. Рядом три грибка поменьше. Самый маленький едва вылупился из-под земли и был размером с Вероникин мизинчик. Прилепившись к большому брату, он мечтал когда-нибудь вырасти таким же большим и красивым. Ножка его вытянется и окрепнет, а висящая куполом, светлая шляпка расправится и станет коричневой, похожей на прошлогодний, дубовый лист.
Но не суждено ему. Вероника аккуратно выкорчевала семейку, принесла домой.
Как-то показали ей низкое дупло в дереве, которое росло рядом с тропинкой. Встала на цыпочках, сунула нос внутрь. Увидела гнездо и маленькие, будто игрушечные, пестрые яички. Хоть и маленькая Вероника, а догадалась, что яйца не куриные и не предназначены для еды. Потянулась потрогать, но ей сказали — нельзя: птичка почует чужой запах и покинет гнездо.
Вскоре вылупились птенцы — ершистые, с желтыми клювиками и тоже пестрые, едва заметные в глубине и темноте. Каждый раз, когда Вероника заглядывала, они поднимали головы и начинали наперебой пищать. Так смешно! Потом они исчезли, и дупло больше никогда не занимали птицы. Со временем оно провалилось, а дерево засохло. Его срубили, как и многие вокруг, потому что собирались строить новый дом.
…За окнами «Ночного экспресса» мелькали городские кварталы и названия всемирно известных фирм на крышах строгих, деловых высоток. Реклама двигает торговлю, делай деньги и никаких соплей. Современные дети ловко управляются с компьютером, а простейших вещей не знают: на вопрос «откуда берется молоко?» отвечают «из магазина».
И нечего ворчать, это новая реальность.
Поезд въехал в тоннель и минут десять продолжал путь в темноте. Остановился у искусственно освещенного, подземного перрона. По коридору к выходу пошли люди, Вероника с Симоном влились в их череду. Попрощались с проводником коротким «бай» и отправились к эскалатору, бежавшему наверх.
Наверху аэропорт Схипгол, самый большой в Европе — с гордостью сообщил Симон. Действительно, такого количества народа под одной крышей Вероника не видела даже в Венеции.
Опять столпотворение, и все чужое, странно выглядящее, говорящее на незнакомом языке, равнодушно текущее мимо.
Сплошной шум — шагов, голосов, радиосообщений, прибывающих-убывающих самолетов и поездов. Шум отскакивает от стен, шипит, шелестит, нагло заползает в уши, сводит с ума. Высокий потолок из железных конструкций, нависает, как гигантский паук. Тонны пустого воздуха давят на плечи. Неуютно. Чуждо.
Страх обуял Веронику. Сбежать бы отсюда…
Стать маленькой, незаметной. Пригнуться, скукожиться, превратиться в легкую Дюймовочку и на спине майского жука улететь обратно в детство, в добрый, безлюдный лес к своим старым знакомым: муравьям и божьим коровкам.
Спрятаться от шума и суеты, хотя бы понарошку, как страус — сунуть голову в укромное местечко: под крыло, в песок или в дупло. В то дупло, где когда-то лежали пестрые яйца…

Друзья, читайте другие рассказы про Веронику на моем сайте

"Ирина Лем приглашает"

Первый рассказ: "Как Вероника решилась покинуть родину"

Следующий рассказ: «Семнадцать мгновений»

Как Вероника решилась покинуть родину. Рассказ

1.
Вероника дважды выходила за одного человека. Почему второй раз? Надеялась, что получится лучше, чем в первый. Что за годы одинокой жизни чему-то научилась, стала уживчивей, мягче. Да и просто - другого не нашла, а сыну отец нужен.
А ей муж. Мужчина. Чувствовала в себе женские силы, которые желали на кого-нибудь обрушиться, соки, которые бурлили внутри. Еще желала доказать бывшему, что не пропадет без него, хотела отомстить за развод. Он дался слишком тяжело и сказался на волосах – поредели, потускнели, перестали слушаться: когда накручивала на бигуди и расчесывала, они не ложились плавной волной, а оставались отдельными закрученными прядками. Лечила их народным средством – лопухом, целое лето перед тем, как помыть голову, настаивала воду на разлапистом лопуховом листе и полоскала.
Другого мужчину она искала активно, все три года, что жила без мужа. Искала с воодушевлением и хмельной уверенностью, что получится легко: ей всего-то тридцать, лицо без морщин, фигурка гладкая как у девушки, одежды полный гардероб. Искала везде, на работе и дома, в поселке.
Работала она в областном военкомате в Калуге. Казалось, место рыбное, одни мужики кругом, к тому же офицеры, что придавало им двойную ценность - в армейской форме каждый рыжий и рябой выглядит привлекательно. Одна проблема - все женатики. Многие оказывали повышенное внимание Веронике, на которое она один раз ответила, а потом зареклась.
Во-первых, страшно семью разбивать. Не зря говорят: на чужом горе счастья не построишь. Во-вторых, женатые мужчины не особенно стремятся жениться на любовницах. Что имеет женщина от таких связей? Ничего хорошего. Секс по-быстрому и украдкой, не успеешь удовольствия получить. Ее делами он не интересуется, вечера, выходные и праздники он с женой. Все лучшее в семью тащит, а любовнице остается сексуальная неудовлетворенность и чувство собственной ущербности. Нет, это путь тупиковый.
В Иваньково вообще напряженка с женихами: мужики все женатые, разобраны все - до самого последнего алкаша и тунеядца. Молодым девушкам найти пару проблематично, что говорить про разведенок.
Постепенно хмельной энтузиазм ее иссяк. Посмотрела Вероника трезвым взглядом. Сколько женщин – молодых, красивых, умных, а живут с придурками или одни. И осознала всю горечь женской доли в России – разведешься, будешь всю жизнь в одиночестве тянуть свою неполную семью и скучать по мужской ласке. Несправедливо это. Хотелось чувствовать себя женщиной, а не рабочей кобылой, любить кого-то, а он будет любить и заботиться в ответ.
Годы шли, подходящий человек не находился.
Вскоре эта проблема побледнела на фоне другой. После развала Союза наступила «шоковая терапия»: деньги у народа были, а купить нечего – магазины пусты. Пропали самые необходимые продукты, от того шок и анархия. Если что-то съедобное «выбрасывали» в продажу – колбасу или яйца, у дверей образовывалась толпа, и каждый старался пролезть без очереди, орали, толкались, доходило до драк.
Вероника ушла из военкомата, где еще имелись мужчины, пусть и женатые, и через знакомых матери устроилась в рабкооп, чтобы иметь доступ к продовольствию. В рабкоопе женский коллектив: одна половина - одинокие, другая - за алкашами, обе половины злые, завистливые, жадные. Вот где тоска-то…
Прихорашиваться не для кого, ждать чуда неоткуда, Вероника стала сникать. Цеплялась за соломинку, даже фальшивую. В областной прессе появились объявления разного рода колдунов и гадалок. Народ в те времена был наивный, по советской еще привычке - верил всему, что писалось в газетах и показывалось по телевизору.
Показывали Кашпировского, который каждый вечер лечил магическим взглядом студию в Останкино. После каждой сессии показывали людей, которые чудесным образом излечились от самых разных болезней, в том числе неизлечимых. Слишком невероятно. Походило на массовый гипноз и масштабный обман, но подоспел Чумак с его дирижерскими жестами, заряжавшими здоровьем водопроводную воду. Что ж, если даже Центральное телевидение верит в существовании провидцев и экстрасенсов, пришлось поверить и Веронике. Загорелось ей узнать – суждено ли найти личное счастье?
Заглянуть в будущее - древнее, сильное и естественное желание, укоренившееся в человеке как инстинкт, третий после голода и секса.
Обратилась она к гадалке, в объявлении которой стояли магические слова «помогаю устроить судьбу», за помощь брала 50 рублей, Вероникина зарплата четыреста. Гадалка снимала комнатку в областном Доме офицеров, выглядела совсем не по-колдовски – обычная девушка с распущенными, белыми волосами и в джинсах. Когда Вероника вошла, она сидела нога на ногу, курила и болтала с подружкой. При виде клиентки быстренько загасила сигарету, спровадила подружку, закрыла шторы, зажгла зажигалкой свечу. Достала карты, разложила веером в руке, прошлась вокруг стола, встала сзади и начала что-то бубнить, помахивая карточным веером. Задавала наводящие вопросы, чтобы выудить информацию и на ее основе «предсказывать». Вероника не дослушала – слишком явный обман. Положила полтинник и убралась восвояси.
Потом коллега по работе Алка Моисеева нашла через третьих знакомых бабку-гадалку, вроде проверенную. У Алки не ладилась семейная жизнь по причине периодических запоев мужа Женьки, она искала ему замену, но боялась – как бы не променять шило на мыло. Бабка денег не брала, а брала натурой. Жила она в отдаленной, полувымершей деревне, куда не ходил общественный транспорт. Женька возил их туда на мотоцикле с коляской. Он трезвый был нормальный мужик, а пьяный как бес, объяснял свои закидоны тем, что травмирован в Афгане.
Вероника взяла с собой килограмм гречки, Алка – килограмм сахара, но в первый раз съездили неудачно. Бабка была больная и на порог их не пустила, разговаривала через дверь. Велела приезжать через неделю. Оглядев ее хозяйство, Вероника засомневалась в ее сверхчеловеческих способностях. Не походило, чтобы бабка хорошо зарабатывала гаданием - дом из некрашенных, потемневших бревен выглядел как развалюха, забор косой, сарай с дырками. Но отчаянно хотелось узнать судьбу, и верилось, что это возможно.
Приехали через неделю. Бабка впускала их по одной. Она оказалась еле ковыляющей старухой, дом изнутри походил на стойло для домашнего скота, ходили куры, коты, еще кто-то из живности. Воняло так, что Веронике стало не до будущей судьбы, как бы в настоящей не задохнуться. Пожалела, что приехала второй раз, надо было себя послушать.
Бабка взяла пакет с гречкой, поставила на подоконник, рядом с другими пакетами и мутными банками. Налила черпаком воды из ведра в литровую банку, долго смотрела на дно, потом сказала:
- Вижу, кто-то беленький там с тобой. Кто это?
Беленький - Вероникин сын.
Ясно, опять облом, ничего осмысленного она не услышит. Ни слова не говоря, выскочила на волю. Алке тоже вразумительного предсказания не поступило. Чтобы заглушить разочарование, все вместе поехали к Моисеевым выпивать и петь песни. Запевала обычно Вероника, начинала с залихватской «Поедем, красотка, кататься» - голос сильный, гибкий, натренировала еще в школьном хоре. Соседи потом у Алки спрашивали – кто так здорово русские песни исполнянял?..
Еще один поход к гадалке организовала мать. От кого-то услышала, что живет в пригороде Калуги известная своим провидческим даром цыганка-сербиянка. Она брала дорого, но говорили – было за что, будущее предсказывала со стопроцентной точностью. Вероника отправилась, затаив сомнения, и уже на подходе убедилась в ее профессиональной состоятельности: та принимала клиентов в старом предбаннике, рядом строила новый дом.
Она не походила на типичную цыганку в косынке и цветастой юбке. Дородная женщина в черном, до пола, платье, черные волосы расчесаны на прямой пробор, черные глаза смотрят остро. Красавица, хоть и в возрасте. Спросила:
– Что хочешь узнать?
Больше того, чтобы остаться одиночкой, Вероника боялась, что кто-нибудь из родителей внезапно умрет. Очень неподходящее время оставаться сиротой.
- Не умрет ли кто-нибудь из моих в ближайшее время?
Цыганка разложила карты.
- Сейчас над твоим домом гроба нет. Еще?
- Про мою судьбу.
Раскладывала и сообщала.
- Сейчас вокруг тебя королей нет. – Это правда. - Мать у тебя занимается с бумагами. - Тоже правда: мать – учительница, проверяет тетрадки, пишет планы каждый день. – Отец возится с железками. – Опять сходится: он вышел на пенсию и днями занимался с машиной в гараже. - Ты была замужем, муж изменил с той, которая мизинца твоего не стоит.
Этого Вероника не знала, и вдруг подступили слезы – гадалка затронула больное место. Разрыдаться было бы не к месту, кое-как задушила слезный позыв, прохрипела:
- А про будущее?
- Выйдешь замуж еще раз, нескоро. Если выйдешь за того же, жизнь не получится. Сегодня тебя дома ожидает известие.
Под конец гадалка подняла свои пронизывающие глаза и сказала:
- Хотят, чтобы ты сходила в церковь.
Вероника кивнула и ушла. Дома лежало письмо от мужа.
Оказывается, мать втихаря вела с ним переговоры, и он писал, что скоро приедет.
Обрадовалась. В принципе, муж был неплохой. Не пил, не курил. Познакомились в Польше, он тогда был лейтенантом, теперь капитан, через год должны присвоить майора. После вывода советских войск из Польши он остался служить в Белоруссии, принял гражданство. Вскоре его посылали в военную академию в Санкт Петербург, и он желал взять семью с собой.
Отличная перспектива, как нельзя вовремя для Вероники, оказавшейся на пустом месте и без перспектив устроить личную жизнь. Забыла предупреждение гадалки, ухватилась за возможность начать сначала.
Но – опять не получилось. Всплыли прежние проблемы, прежнее раздражение друг против друга. Слишком разные они были, в том числе по возрасту, он на четыре года моложе. Честно признаться, она и в первый раз выходила без любви. Что называется «окрутила» неопытного парня, ему двадцать два, ей двадцать шесть - годы подходили, светила перспектива остаться старой девой. «Окрутить» оказалось легче, чем удержать. Вероника вовремя не сообразила, что переход от «невесты» к «жене» означает полную перемену статуса. «Невеста» может позволить себе капризы и приказы, а «жена» наоборот - должна гонор усмирить и учиться ублажать мужа, если желает сохранить семью.
Второй брак получился короче, чем первый, а развод болезненней. Вдобавок, незадолго до того у Вероники умерла мать - на другой день после того, как у отца украли машину, приняла слишком близко к сердцу и скончалась от от удара.
Все эти личные невзгоды происходили на фоне потрясений, разрушительной силой сравнимых разве что с Октябрьской революцией или Великой Отечественной войной. Развалился Союз, социализм закончился, переход к капитализму происходил поистине диким способом. Кто пережил те времена, тот вспоминает с содроганием. Кто не пережил, тому вечная память.
Развалилось в одночасье все: стабильность экономики, уверенность в завтрашнем дне, дружба народов, обеспеченная жизнь. Людей опустили, а еще Бродский говорил: «В нищей стране никто не посмотрит тебе вслед с любовью». Какая любовь, когда жрать нечего…
Начались междоусобные войны, что для России было в новинку – Карабах, Чечня, Сумгаит. По телевизору нагнетали и без того нервическую обстановку: на юге вооруженные столкновения, в городах перестрелки среди бела дня, в столице мафиозный раздел собственности.
В обществе царили беспредел и обман поистине библейских масштабов – от афер с ваучерами до финансовых пирамид типа «Мавроди» и «Хопер». Убийства известнейших людей – Листьева и Талькова потрясли народ, но вскоре померкли в потоке больших и малых катастроф, которые с оголтелой радостью преподносили средства массовой информации. Освободившиеся от цензуры газеты писали ужасы – про метровых крыс в московском метрополитене и дедовщину в армии.
Полки магазинов и раньше не радовали глаз изобилием, а теперь опустели совсем. Чтобы прикрыть их бесстыдную наготу, продавцы уставили их полукилограммовыми пачками «индийского чая» в упаковках ядовитого синего цвета с белым слоном. Содержимое тоже было ядовитым, не чай, а пойло, воняющее слоновьим пометом - Вероника попробовала однажды в гостях и зареклась покупать.
Заговорили о вводе продуктовых карточек - и это в богатейшей стране, в мирное время!
«Шок» не кончался. Набирал обороты. Наверху политическая неразбериха и борьба за власть, народ брошен на произвол судьбы. Предприятия перестали выдавать зарплаты. Руководители подумали: зачем платить, когда можно не платить. Также подумало и государство и перестало выдавать пенсии.
Как жить? Кто имел дачу, перешел на самообеспечение – на картошку, квашеную капусту и заготовки. А что делать остальным? Пожилые – самые беззащитные, умирали массово. Особенно этот мор был заметен в поселках как Иваньково, где все друг друга знали и жили как одна семья.
Людей так резко опустили в пучину проблем, что ощущение радости, не говоря о счастье, полностью исчезло из атмосферы.
Не до того.
Выжить бы.
Хаос на государственном уровне - неудачное время для личных несчастий, а?
2.
К Веронике подбиралась депрессия. Всё, абсолютно всё, было плохо. С мужем развелась, мать – Вероникина помощь и опора, умерла. Осталась она сиротой. Отец не в счет, он бирюк и злыдень, был сам по себе.
Работу не нашла. В поселке действующих предприятий два – завод да холодильник. Завод с громким названием «Иваньковский опытно-экспериментальный, механический» заказов давно не получал и дышал на ладан, как многие другие предприятия. С холодильником непонятное происходило: его кто-то приватизировал и, уволив старых работников, продал другому предпринимателю, а тот, вроде, собирался его финнам перепродать, но что-то застопорилось.
В Калуге дела не лучше - шли массовые сокращения, а кого не сокращали, те месяцами работали за «шиш». Их зарплату директора прокручивали в банках, наживаясь на процентах, а работников «кормили» обещаниями. Лишь немногие предприятия обходились честно со своими людьми, в их числе железная дорога, но туда не попасть без большого блата.
У Вероники блата не было. Поспрашивала у старых знакомых, кто еще работал, да они сами дрожали, боялись за место, никто не помог. С голоду умереть не дали алименты мужа, приходившие исправно каждый месяц - в Белоруссии коллапса экономики не случилось, безобразия с зарплатами не произошло.
О замужестве Вероника забыла и мечтать. Понимала собственную непригодность: кому нужна – безработная, депрессивная и с довеском? Не до того. Как бы остаться на плаву и умом не тронуться. Душило ощущение великой беды, пришедшей без объявления. Почва ушла из под ног: неопределенность в настоящем, и никакого намека на просвет в будущем. По телевизору первый президент России выступал с обещаниями к концу года наладить ситуацию, в противном случае «съест свою шляпу». Но ситуация не наладилась ни к концу этого года, ни к концу следующего. А президент, как потом оказалось, не шляпу ел, а пил напропалую.
В окружающей нестабильности Вероника пыталась сохранить спокойствие души. Не получалось. Издергалась она. Вранье и жульничество на каждом шагу. Обещания, которые ничего не стоят. А самое противное – цены, растущие «не по дням, а по часам». В советское время они не менялись десятилетиями, теперь повышались два раза в день.
Когда большую часть жизни проживешь в достатке, трудно привыкать к нищете. Вероника слишком хорошо помнила другие, благополучные времена. Оказавшись на дне, чувствовала себя ущербно. Раньше она была стеснительная и непробивная. Но слабакам не место в дикой среде, она сломала себя, озверела, задеревенела внутри.
Став практически добытчиком в семье, она боролась, экономила, изворачивалась, как могла. В очередях на наглость отвечала наглостью, ругалась, шустрила, а приезжала домой, и становилось стыдно за себя и обидно – превратилась в базарную тетку, орущую, толкающую, пролезающую без очереди…
Время было наглое, и она забыла стыд. Как нищенка, просила у продавщиц на развалах продать одно яйцо, чтобы напечь блинчиков ребенку. Или покупала одну сосиску, а на удивленные взгляды отвечала, что больше ей не требуется, потому что идет в гости и хочет угостить хозяйскую собаку. А на самом деле угостить сына. От вранья и унижения душа переворачивалась.
Прокручивала жизнь назад и удивлялась на себя – вроде, не дура, а столько глупостей совершила. Ела себя за них поедом, в особенности за то, что с мужем не сжилась, ведь хороший был человек, любил ее -вначале...
Вспоминала прошлое.
Раньше в Иваньково жили тихо и благополучно, цены были смешные: буханка черного стоила пятнадцать копеек, те, которые держали скотину – коров, свиней, кур, кормили их хлебом. Убийств, воровства не происходило. Иногда случалась пьяная драка у пивбара или муж жену «приголубит», это становилось событием всепоселковского масштаба и долго еще обсуждалось на лавочках у подъездов.
Криминальные события разруливал местный участковый Новиков. Жители уважали его и звали Сергей Петрович, пьянчуги боялись и звали «Копченый», потому что был непривычно для русака черен волосами и смугл лицом. Маленького роста и полный, он походил на поджаристый пирожок. Выглядел добродушно, а шпане спуску не давал. Жил тут же, в поселке, знал каждого дебошира поименно, умел приструнить – кого разговором, кого угрозой. А вне службы простецкий человек, любил поболтать на улице, с детьми посмеяться. Жену имел на голову выше, и, говорили, она им дома командовала. Когда ушел на пенсию, прислали участкового из области. Потом они часто менялись, и пришлых никто не знал ни по фамилии, ни в лицо.
Раньше Вероника любила с подружками гулять допоздна, особенно весной и летом – когда долго висят, будто застыв, прозрачные, голубые сумерки, в их тишине жужжат майские жуки, и ветерок пахнет сиренью. У каждого дома стоял деревянный стол со скамейками, мужики выходили играть в домино и звонко хлопали по столешнице, делая «рыбу». Женщины сидели у подъездов, сложив руки под грудями, обозревали окрестности, незло обсуждали соседей. Маленькие дети возились в песочницах, постарше прыгали по нарисованным на асфальте клеткам, двигая битку одной ногой. Молодежь прогуливалась вдоль дороги или ходила на танцы в пионерлагерь «Орленок» за железной дорогой. В праздники, когда стемнеет, бегали на погреба, которые выпирали из-под земли зелеными холмами, забирались наверх - смотреть салют из Калуги.
Прямо-таки идиллия на тему «Раньше все было лучше».
А раньше и правда все было лучше: цены держались годами, найти работу не составляло труда, в отпуск ездили каждый год на море. Образование, лечение было бесплатным, а трамвай стоил три копейки.
После школы Вероника не поступила в институт, устроилась в поссовет машинисткой. Работа, как говорится, «непыльная» – напечатать, что попросит председатель поссовета, два раза в год разнести повестки парням, которых призывали в Армию. Получка – шестьдесят два пятьдесят, вдобавок, ее, как несовершеннолетнюю, ежедневно отпускали на час раньше. Вот на эти шестьдесят два рубля пятьдесят копеек можно было есть-пить, одеваться и покупать мебель в кредит под крошечные проценты.
Да. Не дай Бог жить в «эпоху больших перемен». Их не ожидали – ни спичек не заготовили, ни крупы, теперь приходится покупать втридорога, и то если повезет.
Люди работают за гроши или вообще бесплатно, и пожаловаться некому. Бал правит криминал. Соседи боятся друг друга, на улицу страшно выходить. Недавно среди бела дня зарезали Славку Можаева из соседнего подъезда. Погиб мужик сорока двух лет, один из немногих в поселке положительных – непьющий, женатый, двое детей. Преступника ловить некому, хотя известен он.
Еще случай – вообще из ряда вон. Молодой парень, да мальчик еще, четырнадцатилетний Ромка Туляков покончил жизнь самоубийством – застрелился из дедова ружья. Ромка в начальной школе учился вместе с Вероникиным сыном, она его хорошо знала. Чтобы ребенок, причем из богатой семьи, покончил с собой – таких трагедий не знало Иваньково за всю историю существования.
Беда наступила. Она не объединила людей, а развела. Оказалось, что каждый за себя, и нет больше того сплоченного сообщества под названием «советский народ».
Тогда, при социализме было ощущение братства, взаимовыручки. Попавшим в беду помогали всей страной, когда случались землетрясения - в узбекском Ташкенте, в армянском Спитаке. Вместе поднимали целину, строили БАМ.
А теперь? «Советского народа» больше нет, да и страны тоже. Перевернулось все: те, которые раньше дружили, теперь воюют, те, которые раньше жили тихо, занялись терроризмом.
Картина в Иваньково превратилась из идиллической в пост-апокалиптическую. Дома не ремонтировали, некоторые дали трещины на два этажа. Улицы не убирали. Мусор вывозили не всегда. Столы для домино от заброшенности попрели, покрошились. Песок из песочниц вымыло дождями, туда испражнялись собаки и кошки.
Свадьбы стали редкостью. Дети перестали рождаться. Покойников уносили чуть ли не каждую неделю, а раньше – раз в год.
Жители попрятались по квартирам, как по норам. А кто выходил - глаза настороженные, недоверчивые. То же у Вероники. В зеркало неохота смотреть - щеки обвисли и обескровили, как у старухи, уставшей жить. И как не устать, если в магазине, на улице, у подъезда только и разговоров - ох, горе-горе, когда кончится этот ужас?
Вдобавок принялись все, кого ни встретит, жаловаться ей на свои несчастья: у одной сын по пьяни прыгнул с крыши сарая в сугроб и повредил позвоночник, у другой собака смертельно заболела и на работе нелады, у третьей дочку изнасиловали... А у самих, в принципе, не так уж плохо – живут с мужьями, работают. Зачем на Веронику свой мусор вываливают? Она же своими горестями не делится, носит в себе. Им хорошо: поделились и, вроде, полегчало, а ей двойной груз нести.
Без них тоска одолела.
Тоска и безнадега. Они висели в атмосфере, давили к земле. Общеизвестный «закон зебры» в ее отношении был отменен: за черной полосой шла, не белая, а другая черная.
От плохого питания сын перестал расти. У самой объявились болячки, про которые участковый врач Нина Константиновна Перейма сказала – на нервной почве. Забыла, когда нормально спала. А когда улыбалась в последний раз?..
Вечность назад. После смерти матери покатилась ее судьба под горку. Последовал развод, который переживала тяжелее первого. Единственный положительный момент – муж поступил порядочно, в качестве компенсации купил ей подержанный, двухдверный Опель-кадет, отвез с сыном и вещами в Иваньково.
На машине она собиралась заниматься бизнесом - торговать канцтоварами и школьными принадлежностями. Мелочь, конечно, но говорили, в августе выручка такая, что дает безбедно жить целый год.
Дома получилась нервотрепка с регистрацией машины, потому что куплена в Белоруссии. Разругалась с начальником районной ГАИ, написала на него жалобу в область. Как ни странно, ее жалобу не оставили без внимания, пригласили на беседу, после которой вопрос решился за полдня.
Но не успела распродать первую партию товара, в стране грянул очередной кризис, «черный понедельник» его назвали. Рубль обесценился, доллар подскочил, товары для закупки подорожали так, что невозможно было его продать даже с небольшой накруткой.
Вдобавок налоговая заставила за один раз заплатить сумму, которая должна быть распределена на полгода. Сидела там такая маленькая и злющая инспектор по фамилии Майорова, никаких доводов Вероникиных не послушала - что она только начала, палатки еще не приобрела, торговала со стола и выручки приличной не получила. Но уперлась Майорова, а про то, что Вероника имела право на скидку, как одинокая мать, не упомянула.
Потом забарахлил ее старенький, двенадцатилетний Опель, буквально через пару месяцев после покупки.
Забарахлил по-серьезному. Мотор глох посреди дороги, и долго не могли разобраться - почему. Несколько раз тащили машину домой за бампер сочувствующие водители, небесплатно, конечно. Потом бампер отвалился, ездить стало опасно: если заглохнет, как тащить? К тому же отец заскандалил и отказался возить Веронику на рынок. Он вообще вел себя как враг, не первый раз ее предавал, обманывал. Ни разу не поддержал, не пожалел. Наоборот, когда она плакала, говорил с издевкой – «ну похлюпай, похлюпай».
Один знакомый мастер сказал, что, возможно, не работал вентилятор. Ремонт дорогостоящий, денег на него нет. Бизнес заглох.
Ничего не оставалось, как продать Опель. Но люди еще от кризиса не очухались. Машина – предмет роскоши, какой дурак будет ее приобретать, когда на еду денег не хватает? Продала лишь через год, в три раза дешевле покупной цены. Деньги отложила как неприкосновенный запас на непредвиденный случай.
А несчастья, большие и малые, не забывали про Веронику ни на день, в большом и малом. Задумала напечь блинов, замесила тесто, да получилось жидко, а муку последнюю израсходовала. Надо идти покупать. С продуктами в магазинах туго, но понадеялась – повезет, не такой уж дефицит мука блинная, не в Калугу же за ней ехать …
Зря надеялась. Как над старыми девами висит венок безбрачия, так над Вероникой висел венок неудач. Обошла все три магазина, имевшиеся в поселке: в одном сказали - муки нет, в другом - еще не завезли, в третьем - только что закончилась.
Вроде, мелочь. Посмеяться и забыть.
Посмеяться – а как это делается?
Издевательство сплошное. Когда шла домой, кто-то запустил в спину твердым, как камень, снежком. Да, шла она, согнувшись понуро, излучала несчастье, а кто несчастен и жалок, того надо добить, так думают некоторые.
Вернулась домой несолонохлебавши. Плюхнулась на диван, глотая слезы. Что она такого страшного совершила, что невзгоды прямо-таки ополчились на нее? Новый день - новая неприятность, и никакого просвета, даже намека на просвет.
Зря говорят «богатые тоже плачут». Они плачут по-другому поводу. Опустить бы их как Веронику, узнали бы…
Бедность – это унижение для тех, кто к ней не привык с детства. Вероника росла в обеспеченной и полной семье в отличие от половины сверстников, у кого отцы пили или вообще отсутствовали. Семья имела машину, дачу. Наряды с матерью покупали в Москве или шили у местной портнихи Раисы Вячеславовны, жены офицера.
К праздникам мать доставала по знакомству деликатесы: в рабкооповском магазине - «Птичье молоко» и сухую колбасу, на холодильнике - копченую горбушу. За другими вкусностями – сыром «Янтарь», бужениной, апельсинами ездили в столицу. Ворчали, конечно, про дефицит и прочее, зато уверенность была, стабильность. И вдруг, в один миг все перевернулось!
Воспоминания о лучших временах не давали покоя. Всеми силами души Вероника хотела туда вернуться и понимала, что невозможно. Не выбраться ей из удушающей нищеты - этой смрадной трясины, которая питается неудачниками. Один раз засосала, больше не отпустит.
И помощи ждать неоткуда. Ни поддержки, ни совета. Ни передышки от несчастий, ни намека на улучшение. Даже облегчить душу, поделиться не с кем: отец – злыдень, брат занят своими делами, соседям до себя.
И ей расхотелось так жить. Это не жизнь. Это борьба за жизнь. Борьба безжалостная, бесконечная. А Вероника к ней не готова. Неспособна она вставать утром и бросаться в бой. Она не воин. Она мягкая, стеснительная, порядочная. Она рождена в благополучии, хочет жить в благополучии и видеть его в будущем – своем и ребенка.
3.
Депрессия случается по разным причинам: у кого-то несчастная любовь, у кого-то умер близкий человек, у кого-то недостаток положительных эмоций. У Вероники – отсутствие светлого будущего, к чему привели ошибки прошлого. Зависла она в настоящем - среди негативных мыслей, страхов, черных новостей. По природе не склонная к депрессии, она лихорадочно искала выход, хоть тончайшую ниточку - и не находила.
Погружалась в трясину, глубже и глубже, стала задумываться о самоубийстве. Да, это единственная возможность покончить с убогим существованием, которое не приносит радости, а только мучает. Надоело. Всё - всё равно. Жизнь не удалась. Вероника не удалась. В прошлом одни ошибки, настоящее убого, перспективы улучшения нет. Живет одним днем, не думает о завтрашнем. Что о нем думать? Будет то же самое. Скребущая душу тоска...
Тоска ее парализовала. Вероника часами лежала без движения, уставясь в потолок. Не хотелось что-то делать, думать и просто шевелиться. Готовить еду, убираться в квартире - зачем? Это мелочи, это неважно – когда человек умирает, когда гаснет его внутренняя свеча.
Застыть бы, заснуть на несколько лет и проснуться, когда все будет хорошо…
Дома тошно, и на улице противно – кто ни встретится, заводит про свои несчастья, а ей надоело быть мусорным ящиком для других.
Вдобавок стыдно за себя – сгорбившуюся, с затравленным взглядом. Люди помнили ее другой, и она помнила себя другой – с живыми глазами и легкой походкой. Раньше ходила на работу, как на праздник: каждый день в новом наряде, с бусами на шее, в туфлях на каблуках. А теперь лежат эти наряды в шкафу, скомканные и заброшенные, туфли запылились, бусы порвались.
Рваные бусы – разрушенная жизнь.
А началось все… не с развала Союза и не с развода.
Началось со смерти матери.
Ее смерти предшествовала другая, которая произошла в непосредственной близости от Вероники. В те времена жила она в Санкт-Петербурге с мужем, который учился в Военной академии тыла и транспорта. В академии произошел трагический случай.
Руководство ее, подобно многим другим начальникам, зарплату задерживало под предлогом, что «еще не получили от вышестоящей инстанции». На самом деле деньги прокручивались в банке, это знали все. Один офицер не выдержал и в знак протеста выбросился с восьмого этажа. Он упал на козырек над парадным подъездом и умер не сразу - стонал, мучился. Многие видели его из окон, потом рассказывали в подробностях сокурсникам и членам семей.
На следующий день, несмотря на субботу, жалованье выдали, но для жены и двоих детей погибшего офицера оно пришло слишком поздно. Происшествие шокировало впечатлительную Веронику, но вскоре его перекрыло другое, которое коснулось лично ее.
Было Крещенье, выходной день, играли с мужем в карты. Веронике необычайно везло, она много смеялась.
Вечером пришла женщина из академии и сказала:
- У вас умерла мама.
Муж переспросил:
- Чья?
Женщина затруднилась ответить. Сказала, что звонили в академию, просили найти такого-то офицера и передать, что умерла мама.
Женщина ушла, Вероника с мужем остались в недоумении. Тогда не было мобильных телефонов, в общежитии, где они жили, не имелось даже стационарного. На переговорную станцию идти бесполезно – выходной. Время терять нельзя, надо ехать на похороны. Решили по логике: поскольку мать мужа старше Вероникиной, значит, умерла его - она последнее время недомогала.
Помчались на вокзал. Муж купил билет до Краснодара и уехал, Вероника осталась одна.
Через два дня решила позвонить домой.
Когда услышала, что мать умерла, не поверила. Невозможно. Они же только недавно разговаривали - буквально в начале этой недели. Мать была в хорошем настроении, на здоровье не жаловалась, с воодушевлением рассказывала, что собрались покупать собаку. А сегодня ее похоронили...
Невозможно поверить. Нет, так не бывает. Это ошибка - мозг зашевелился, заметался. Может, она не туда попала? Может, неправильно поняла? Может, шутка?
Нет, какая шутка…
У Вероники еще никто из близких не умирал. Ощутила, как ее собственная живая энергия схлынула, тело ослабело, обмякло. Постепенно вползало осознание - произошло нечто непоправимое, ужасное. Матери, ее помощницы, защитницы и опоры, больше нет, она теперь одна на целом свете. Эта мысль заполнила все ее пространство – не только в голове, во всем теле. Мозг затормозил бег и превратился в желе, руки-ноги двигались на автопилоте.
Очнулась в поезде.
И здесь приметы упадка. На улице – крещенский мороз, а вагон, дорогой, купейный, едва отапливался. После предыдущего рейса его не привели в порядок: на полу в проходе - лужа блевотины, туалеты не убраны. Проводник пьяный и шальной, ходил туда-сюда, жаловался со слезой в голосе, что наступил конец его жизни - в следующий рейс отправляют их поезд в Чечню. Там война…
Всю дорогу до дома - в поезде, в автобусе, пешком Вероника плакала. Слезы лились без всякого усилия с ее стороны, сами собой. Она отказывалась понимать и принимать происходящее. Она не видела мать в гробу и где-то в далеком закоулке души надеялась, что это неправда, что мать не исчезла, а просто уехала, далеко и надолго. Вот же лежат ее вещи – пуховый платок, кофта, сумка, значит, она вернется.
И она вернулась. Во сне. Она приходила к Веронике года три – веселая, живая, улыбчивая, значит, хорошо ей там, ведь, говорят, кто скончался на большой праздник, попадает в рай.
И Веронике хотелось туда, где хорошо.
Она выбирала способ покончить с собой, чтоб быстро и небольно. Повеситься – страшно страдать от удушья. Ножом – трудно в себя воткнуть. Хорошо бы таблеток наглотаться, да где их возьмешь.
Она высказывала желание вслух. Отец не обратил внимания, а брат спросил:
- Что тебя больше всего угнетает?
- Воспоминания. О хорошем и о плохом. Вина перед мужем, что не любила. Вина перед сыном, что оставила безотцовщиной. Вина перед собой, что не сохранила семью. Вообще – все прошлые ошибки, из-за которых я теперь в черной дыре.
- Не могу помочь. Разве - взять палку потолще и дать по голове, чтоб все забыла. Да ты обидишься.
Она была близка к самоубийству и почти решилась, одна мысль, одно беспокойство удерживало: что станет с сыном? Если ее не будет, он же останется сиротой, беззащитным, никому ненужным. Оставить сиротой самого дорого человека – это предательство. Нет, должна жить, терпеть изо всех сил. Ради него.
Добавилось ожидание нового несчастья. Сын подрастал, скоро в армию. От одного этого слова российских матерей охватывал ужас: на гражданке беспредел, а в армии беспредел вдвойне. У Вероники нет знакомых в военкомате, чтобы пристроили ребенка поближе к дому, или денег, чтобы совсем его откупить. Призрак «деда», измывающегося над молодым солдатиком, вставал перед глазами... Даже если она сейчас выживет ради него, армия заберет его навсегда.
Голова шла кругом.
4.
У кого депрессия врожденная, тот ищет причины ее углубить, у кого она приобретенная, ищет выхода.
Выход – первостепенная задача, потому что чем дольше длится упадок, тем труднее из него вылезать. И никто не поможет, придется самому вытягивать себя из болота – за волосы, по примеру великого оптимиста Мюнхгаузена.
Из последних здравомыслящих сил Вероника искала выход.
Нашелся случайно. Да не выход, а так, один шанс из десяти миллионов. Шанс, на который надеяться глупо, а не надеяться и ничего не делать - еще глупее.
В популярной передаче «Моя семья» выступала женщина, которая с десятью детьми вышла замуж в Америку. Она не сразу призналась новому мужу, что родила футбольную команду, для начала показала ему двоих. Когда поняла, что человек хороший, забрала остальных. Неизвестно, была ли та женщина настоящей или актрисой, приглашенной рассказать душещипательную историю.
В других передачах расписывали, как беззаботно живется заграницей, в КВН прямым текстом заявили «Лучший выход из российского кризиса – Шереметьево-2». Хлынула эмиграционная волна, состоявшая не только из евреев.
У Вероники зародилась идея.
Идея совершенно фантастическая. В ее обстоятельствах мечтать выйти замуж заграницу все равно, что мечтать полететь на луну. Где бы она с иностранцем познакомилась? Живет в глухом поселке, компьютера с интернетом нет, да в Иваньково телефон лишь недавно провели… К тому же, чтобы прокрутить такую аферу, характер железный надо иметь, а Вероника - простая, интеллигентная, доверчивая женщина, не аферистка, не проходимка, не шустрая столичная штучка.
Отложила идею, поискала другие выходы, попроще, пореалистичнее. Что, собственно, ей надо, чтобы вернуться к жизни? Надо - немножко стабильности, уверенности в завтрашнем дне. И еще мужчину. Не любовника, а мужа. Увядала она без ласки и надежного плеча…
Рассмотрела трезво. Даже если повезет устроиться куда-нибудь, где платят деньги, будет она до пенсии вкалывать за гроши, теряя здоровье и преждевременно старясь. Замуж не выйдет здесь никогда. НИКОГДА. Недостаток мужчин – самая острая российская проблема. Останется вечной одиночкой, а ей еще сорока нет…
Из телепередач сложилось впечатление, что на Западе полно неженатых мужчин, и они ценят женщин из России. Вероника все чаще возвращалась к своему фантастическому плану. Стоит ли он того, чтобы потратить последние силы и деньги? Не окажется ли ее предприятие пустышкой вроде «Рогов и копыт»?
Обдумывала, оценивала, собирала информацию.
В конце концов решилась. Гарантий никаких, но попробовать стоит. У других получилось, почему бы не у нее?
Итак, цель поставлена, но как ее осуществить? Компьютера нет, знакомых, которые подсказали бы, помогли, тоже. Приходилось тыкаться вслепую, учиться на ошибках.
В те времена предпринимательских свобод расцвели брачные агентства. Вероника обратилась в некоторые.
Ее везде обманули. Фотографии и деньги взяли, и больше она ничего от них не слышала. Немудрено. Брачное агентство - самый легкий бизнес. Имеет лучшие шансы прижиться в России, где миллионы одиноких, тоскующих женщин готовы ухватиться за самую призрачную соломинку, чтобы устроить судьбу. От «Бюро знакомств» требуется немногое: сделать заманчивый буклет, разместить рекламу, наобещать клиенткам «золотые горы». Дальше - сиди и получай деньги. Никакой ответственности. Если клиентка когда-нибудь спросит о результатах, отговоришься: мы сделали все необходимое, но вам писем не поступило.
Пришлось Веронике действовать самостоятельно.
Просматривала как-то в газете объявления насчет работы, наткнулась на рубрику «Международные знакомства». Заинтересовалась. Объявления, естественно, на английском, Вероника им владела на бытовом уровне.
Маленькая удача. В Петербурге сын учился в школе с углубленным английским. Поступил туда в третий класс и должен был за пару месяцев наверстать язык до уровня других учеников. Чтобы помочь, Вероника купила самоучитель и взялась изучать вместе с сыном. Получилось у обоих. Ребенок приносил пятерки и восторженные слова учительницы в дневнике. А мама втянулась и продолжила заниматься каждый день – в изучении языка важна регулярность. Живую, разговорную, английскую речь она раньше слышала лишь по телевизору и в песнях, но там быстро и неразборчиво, как сорочий клекот. Читала тексты вслух, чтобы иметь представление – как звучит язык.
Теперь вот пригодилось.
Почитала объявления. Начинались они стандартно: «ищу привлекательную женщину…», а насколько привлекательной ощущала себя Вероника? Внутренне – на двойку. Внешне тоже. Давно не красилась, вообще не рассматривала себя в зеркале. Как-то проходила мимо магазина, заметила в витринном окне ссутулившуюся фигуру в пальто, висевшем мешком. Не сразу дошло, что это ее отражение.
Просмотрела свои последние фотографии, сделанные Полароидом пару лет назад, в Петербурге, сразу после кончины матери. Боже, это не женщина, а символ печали – лицо застывшее, как маска, взгляд апатичный, как у душевнобольной. Разве в такую женщину кто-нибудь влюбится?
Снимки порвала, от них плакать хочется.
Нет, надо встряхнуться. Надо все делать хорошо, иначе не стоит начинать. Качественные фотографии – это половина успеха, так говорили в агентствах. А, все-таки не совсем они были бесполезны, кое-чему научили…
Легко сказать – сделать удачное фото, Вероника нефотогенична. В двух случаях получалась более-менее прилично: когда была выпивши или весело, от души смеялась. Оба случая происходили в непринужденной домашней обстановке. А фото требовалось студийное, профессионального качества - показать ее с выгодной стороны и, желательно, лучше, чем есть на самом деле. Загвоздка. Напряженно позируя в студии, она выходила ужасно.
Так что же теперь - отказываться от мечты?
Конечно, нет. Цель поставлена, будем достигать. Вероника сходила к парикмахеру. Покопалась в шкафу, выудила вещи пятнадцатилетней давности, примерила. Получилось неплохо: прямая, черная юбка до колен, которую носила еще до родов, подчеркивала ее сохранившиеся бедра; кремовая, кружевная кофточка, в которую раньше наряжалась по праздникам, выгодно выделяла грудь; узкие туфли на каблуках стройнили ноги. Посмотрелась на себя сзади – выглядит на двадцать пять в ее тридцать восемь. Накрасилась, взяла бутылку водки и поехала в город, в фотосалон.
Записалась в очередь.
С трепетом в груди вступила в темную студийную обитель. Хорошо, что фотографом оказался не тупой, пожилой ремесленник, привыкший снимать клиентов в двух позах - «анфас» и «в полуоборот», а молодой, амбициозный парень. Вероника объяснила, что нефотогенична, что имеет крайнюю необходимость в фотографиях лучшего качества. Поставила бутылку на стол. Парень загорелся, засуетился. Сообщил на приеме, чтобы к нему пока не направляли клиентов. Достал стакан, случайно оказавшийся в столе. Выпили. Поговорили «за жизнь». Еще раз выпили и приступили к работе.
Мастера звали Володя, он оказался экспериментатором: пробовал себя, как профессионала, и Веронику, как объект, в разных позах и ракурсах. Нащелкал целую пленку, и Вероника надеялась, что минимум два фото получатся.
Не получилось ни одного. И она, и мастер были разочарованы. Особенно он. Видимо, из чувства вины предложил Веронике приехать через неделю, переделать сессию, бесплатно. Она приехала, конечно. Без бутылки.
Теперь Володя не экспериментировал. Предложил несколько классических положений, чуть-чуть их поменяв, чтобы не вышло банально-слащаво – когда пальчик у подбородка. Опять потратил целую пленку.
На сей раз не зря - три кадра вышли отлично, прямо-таки на заграничном уровне. Правильно поставленный свет, расстояние от лица до камеры и удачный ракурс делают чудеса. Теперь Вероника и спереди выглядела на двадцать пять. Без фотошопа.
Фу-у-у, одно дело сделано. И не самое сложное.
Началась рутина - просмотр объявлений.
Поиск подходящего партнера - долгая, нудная процедура, за которую Вероника взялась с упорством маньячки, которой нечего терять.
5.
Письма посылать за границу дорого. Чтобы не отправлять заведомо обреченные, она прочитывала объявления внимательно и отбирала соответствующие условиям – с той стороны и со своей.
У нее их - куча. Чтоб мужчина был подходящего возраста и ни в коем случае не моложе. Чтобы не был против ее ребенка и не желал своего, рожать еще раз не входило в планы. Чтобы имел серьезные намерения, а не искал даму «для проведения отпуска». Чтоб не слишком высокий, не слишком старый, по-английски разговаривал хотя бы «a little bit»…
Чем больше условий, тем труднее поиск. За два года она получила несколько ответов из разных стран, но ни с одним мужчиной переписка не завязалась - кто-то забраковал ее, кого-то забраковала она.
Один американец потребовал фото в купальнике, и чтобы Вероника писала длинные письма. В купальнике она выглядит прилично, а кто ее, полуголую, снимет, сын, что ли? Неприлично. К тому же она и по-русски не любительница писать длинно, а по-английски... Что бы она ему сообщила? Что перебивается с копейки на копейку? Что согнулась под гнетом несчастий? Что отупела от забот, устала от борьбы? Что хотела бы умереть, но и это невозможно? Что просто несчастна... Но предупреждали в одном брачном бюро - в письмах ни в коем случае нельзя жаловаться.
Мужчина из Финляндии рассказывал про себя – любит играть по вечерам на рояле, имеет сына-подростка, одного возраста с Вероникиным сыном, должны сдружиться. Вероника воодушевилась, послала еще одно фото, а он вернул и сообщил, что на днях нашел «женщину своей мечты».
Из Германии пришло фото улыбающегося мужчины с усами, в костюме-тройке – слишком красив, чтобы поверить, что он одинок. Из Португалии писал кто-то с тремя детьми – дополнительный груз, который ей не по силам. Из Франции требовал, чтобы она писала по-французски, а потом сказал, что не хочет искать новую супругу, чтобы не травмировать дочь, которая ему дороже собственного счастья.
Из Швеции прислали такое корявое письмо и страшное фото, что она на полном серьезе подумала - псих. Написал человек из Югославии, но ясно - он не меньше Вероники стремился покинуть родину, ведь в тот момент Белград бомбили американцы.
Написал мужчина из Австралии со странным предложением. Мол, хорошо, что у нее есть сын, пусть она отдаст его ему, а он с ней распишется и будет обеспечивать, но жить по-супружески не будет. И на что рассчитывал? Придурок и педофил. Нет, до такой степени отчаяния она еще не дошла. И не дойдет.
В Данию приглашал мужчина, безработный, как хобби игравший в любительском оркестре барабанщиком - показался несерьезным. Другой, кажется австриец, предлагал авантюру – переехать с ним в Америку, купить казино, чтобы легко разбогатеть. А ей надоели авантюры, покой требуется, и муж хоть немного обеспеченный, чтобы жить, любить и растить сына…
Потихоньку все мало-мальски подходящие кандидаты отвалились, затишье наступило на рынке женихов. Зря Вероника считала дни до следующего выпуска газеты, которая выходила чудовищно редко - раз в две недели, зря с замирающим сердцем раскрывала ее. Она смягчила условия, но и под них подходило все меньше людей. Те, которым иногда писала, отвечать не спешили.
За полгода не пришло ни одного письма. Может, и приходили, да не доходили до адресата, почта в Иваньково работала кое-как. В Калуге тоже. Почтальонша тетя Валя рассказывала: конверты из-за границы на областном почтамте вскрывают, ищут деньги. Если вскрыли неаккуратно, письмо вообще выбрасывают.
Значит – конец мечте, на которую Вероника возлагала последнюю надежду? На ее достижение потрачены годы жизни и куча денег, которых и так в обрез, но закатилась она, мечта, едва поднявшись над горизонтом....
Подступало отчаяние.
В который раз.
Испугалась Вероника. Если без перерыва отчаиваться, дойдешь до точки, когда станет вообще всё равно, даже сын...
На кого она его покинет?
А на кого покинули ее?
Мрачные мысли навалились с новой силой.
Она уже не плакала, потому что «Москва слезам не верит» и никто не верит - каждый за себя, и некогда вытирать чужие слезы. Они застряли комом в горле сразу после смерти матери, и тот спазм не отпускал, наоборот – усиливался, из-за чего было трудно глотать, и не хватало дыхания.
Случайно обнаружила, что потеряла свой звонкий, певческий голос. Пригласила ее на день рождения школьная подружка Танька Огородникова, Вероника у нее свидетельницей на свадьбе была. А в прошлом году на похоронах - муж повесился с перепоя. После выпивки и закуски завели любимую песню одиноких «Виновата ли я». Раньше Вероника запевала ее, лихо выводя высокие ноты, теперь не пропела и одного куплета – хрипела, и самой было странно себя слушать. Танька сидела, нос повесив – молодая вдова.
Не день рожденья получился, а… неизвестно что.
Перестала ходить Вероника по гостям.
Ощущала она жуткую усталость, душевную и физическую, не хотела НИЧЕГО. Ни работы, ни мужа. Ни счастья, ни беды. Ни любви, ни смерти. Целыми днями лежала с закрытыми глазами, и чтобы никто не трогал, не разговаривал. Не напоминал о внешнем мире - он не хотел ее, она не хотела его и приготовилась покинуть. Надеялась, что это произойдет само собой, однажды заснет и не проснется.
До того безразличие одолело, что оттолкнула двоих мужчин, старых знакомых, которые неожиданно возникли в один год с перерывом в три месяца.
С первым познакомилась лет восемь назад, после первого развода, когда работала в облвоенкомате – он приходил к ее начальнику. Звали Сергей, капитан милиции, больше Вероника ничего про него не знала. Встречались редко, с большими перерывами, то он пропадал, то она, после чего случайно или закономерно снова находили друг друга.
Связывала их не любовь, а шальная буря, которая возникала от одного взгляда. Каждая встреча – голодный, от того сладкий секс и обязательно маленькое приключение. Гуляли в парке, наткнулись на хулиганов, которые собралась Сергея избить, а Веронику изнасиловать. Спаслись от них бегством, потом вспоминали и хохотали. То ранним утром упустила она первый автобус до Иванькова, Сергей остановил машину, которая поливала улицы, и уговорил водителя довезти даму до места. То сидят в трамвае на одиночных местах – он сзади, начинает приставать к Веронике «Девушка, девушка, как вас зовут?»…
Весело было с ним. И ему с ней хорошо.
Чаще встречаться Сергей не хотел, честно говорил, что боялся влюбиться. Он был то женат, то свободен, но вместе жить никогда не предлагал, да она бы не согласилась. Не рассматривала его как возможного мужа – слишком красивый и шальной, силен по-мужски, ему одной женщины всегда будет мало. Изредка, в охотку – самое то. Отдушина и непринужденность.
В тот раз увиделись случайно - она ехала в автобусе, он стоял на остановке. Заметил ее в окошко, помахал рукой. Она ответила. Вечером он позвонил, предложил встретиться. Она отказалась. Он звонил каждый день, пока Вероника не согласилась.
Сергей приехал поздно вечером, она ждала его на конечной остановке. Он уговаривал поехать с ним. Она слушала и не понимала – зачем? Провести вместе ночь? Ей не надо. Ей больше НИЧЕГО не надо от этой жизни, она на пути в другую и возвращаться с полдороги не намерена.
После получаса уговоров он разозлился, обозвал ее заразой и вскочил в автобус. Она ушла домой, не испытывая ни малейшего сожаления.
Другой мужчина, Борис - неженатый, в меру симпатичный, в меру обеспеченный. Работал машинистом товарных поездов, а железная дорога была одним из немногих предприятий, которые выдавали зарплаты вовремя и неплохие.
С ним Вероника познакомилась впервые, еще когда мать была жива. Расстались по глупости и непонятно – по чьей. Он рассказывал, что следил за Вероникой все последующие годы, расспрашивая товарища, тоже машиниста, который жил с ней по соседству. Потом тот товарищ развелся, женился на молодой и уехал жить по другому адресу.
Борис на пару лет потерял ее из виду. Но не забыл. Как-то в начале декабря, вечером приехал на машине к дому Вероники. Позвонил в дверь, позвал на улицу. Сидели в его «Москвиче». Он что-то спрашивал, она коротко отвечала, стеклянно глядя сквозь ветровое стекло, и желала поскорее выбраться из машины, как из клетки.
Под конец он спросил:
- Что будешь делать на Новый год?
- Ничего.
- Позвони мне вот по этому телефону.
Написал номер на клочке бумаги. Она сунула его в карман и ушла. Конечно, не позвонила. Раньше Борис ей очень нравился – степенный, основательный, не пьет, не курит, собиралась за него замуж тогда, в первый раз. Но теперь НИЧЕГО не хотелось. Да разве позволит ей совесть вешать на шею хорошему человеку не только себя, бедную, безработную, но и сына?
Вероника продолжала катиться по наклонной. Разучилась улыбаться, просто забыла - как это делается. Не думала о будущем - знала, что его у нее нет. Не ждала слова поддержки, потому что не от кого.
Психика не выдерживала пытки несчастьем, Вероника начала сходить с ума.
Один раз поехала на базар за овощами, заодно собиралась купить какую-то мелочь, то ли открывалку, то ли картофелечистку. Увидела ее на развале, попросила показать. Взяла в руки, покрутила, рассматривая. Потом ушла к прилавкам с овощами.
Через некоторое время видит перед собой разъяренное лицо продавщицы с развала. Та орет:
- Где открывалка? Ты за нее не заплатила! Щас как дам по морде! Или плати десять рублей, или возвращай!
Вероника заглянула в свой пакет. Там, действительно, лежала упаковка с открывалкой, но как она туда попала, Вероника не помнила. Достала, отдала продавщице. Та злобно прорычала:
- Дать бы тебе по морде...
Но желание свое не исполнила, наверное, слишком жалкий вид был у «преступницы». По дороге домой она вспоминала - что же на самом деле произошло. Точно знала, что собиралась купить открывалку - до воровства она бы не опустилась. Но последующее полностью исчезло из памяти. Значит, она подержала ее в руках, пожелала оплатить и забыла? Положила в сумку, думая, что все в порядке, и ушла?
Вспомнился еще один случай, похожий. Садилась в маршрутку вместе со знакомой женщиной, тоже из Иванькова, пока Вероника доставала кошелек, она передала на билет за двоих. А в конце пути говорит:
- Ты мне за проезд деньги не отдала.
Не отдала? Вероника помнила - доставала кошелек, возилась с однорублевыми монетами, отбирая три рубля, чтобы отдать ей…
Возилась и положила обратно? Совершенно не помнит. Стыдоба.
Скоро в психушку?
Но поход в психушку отложился. В тот момент, когда Вероника окончательно перестала бороться и смиренно склонила голову под оплеухами судьбы, в глухой «поселок городского типа» пришло письмо из далекой Голландии...

Автор Ирина Лем

Другие рассказы про Веронику читайте на моем сайте 
"Ирина Лем приглашает"

           

Письмо опытной женщины: отношения должны быть легкими

                              

В письме сохранен стиль автора и пусть некоторая прямолинейность его вас не смущает, она придает остроту смыслу. Итак:

Отношения, имеющие шанс быть долгосрочными, не должны быть сложными по определению. Ну сколько времени человек способен выедать мозг себе и другим в режиме нон-стоп? Ну полгода, год, в особо запущенных случаях — пару лет.

Так называемые сложные отношения, все эти пришёл-ушёл и многочасовые разговоры о высоком — это, пардон, от излишка свободного времени. Это НЕправильные отношения. Серьёзно. Это как если вы приходите в автосалон и замахиваетесь на бентли, хотя ваших средств в лучшем случае хватает на первый взнос за жопель в базовой комплектации. Вы можете приходить в этот салон годами, но всё, что вам светит — это таки жопель.

Вы будете говорить, что бентли — единственное, что вам подходит, вы проклюёте череп всем своим родным и друзьям, вы будете делать скорбное лицо и заламывать руки, вы испортите себе жизнь, вы возведёте страдание в фетиш, но вы ни разу не задумаетесь, что всё, что вам нужно — это крепкая, надёжная рабочая лошадка с работающим кондиционером, чистым салоном и правильно подобранной резиной, которая доставит вас из пункта А в пункт Б.

Отношения должны быть простыми как две копейки. Неважно, гений ли он физик или простой Вася-фрезеровщик, неважно, какое у него образование, на скольких языках он говорит, сколько баб у него было и хорошие ли он пишет стихи, важно лишь то, насколько вам с ним комфортно.

                        

Если он доводит вас до депрессии, если вам с ним не менее хреново, чем без него, если вы знаете, что вам с ним ничего не светит, если он выносит вам мозг вместо того, чтобы обожать ваше тело, если он любит все эти фразочки «я не готов» или «нам надо подождать» или «мне надо подумать» или «это так сложно» - посылайте его... подальше. Любили ли вы его действительно или это была всего лишь блажь — вы поймёте только много позже, так что вы ровным счётом ничего не теряете.

Любовь - вообще не поддающееся определению состояние, за любовь часто ошибочно принимают вожделение, уважение, привычку, зависть, желание поквитаться и много чего ещё. От «сложных» отношений вы не выигрываете ничего, кроме головной боли. Если она нужна вам, это головная боль, если вы жить без неё не можете, найдите в себе смелость признаться, что вам нужен не этот конкретный мужчина, а та головная боль, которую вы с ним получаете. И научитесь извлекать головную боль из более продуктивных отношений, просто предупредите п-р-а-в-и-л-ь-н-о-г-о мужчину, что по средам и субботам вы — форменная стерва, пусть он заранее подготовится.

Ещё раз и ещё раз: отношения должны быть простыми. Вам ведь с этим человеком детей рожать, хозяйство вести, планы строить, ходить в гости, общаться с роднёй и вообще вести самый что ни на есть примитивно-обывательский образ жизни. И если вы думаете, что минует вас чаша сия — вы ооооочень сильно заблуждаетесь.

                        

Оно ведь как бывает? Поначалу нам нужен высокий-стройный-красивый-умный-богатый-перстективный-сексуальный-романтичный сукинсын, и только много позже мы понимаем — мы ВСЕ понимаем — что нам нужен просто человек, на которого можно положиться, который будет рядом не тогда,  когда у него в голове правильно перемкнуло. А всегда. Всегда, понимаете? Поэтому надёжность — крайне важное качество.

Ему помогать вам в САМЫЕ сложные моменты жизни, когда ну полная жо*а, и шаг вправо, шаг влево — кранты. Поэтому ответственность — тоже крайне важное качество.

Вам захочется делиться с ним радостью и печалью, победами и поражениями, мечтами и опасениями, поэтому умение сопереживать — это вообще капец как важно.

                       

Вы изучите его вдоль и поперёк, вы будете понимать друг друга с полуслова, вы в конце концов притрётесь друг к другу как отточенные на супермегаэкстрастанке шестерёнки, вы будете продолжать скандалить и мириться, потому что он — всё таки не вы, это другой человек, хоть он и заточился под вас так же, как и вы под него, поэтому терпимость — без неё ну просто никак.

И вы постоянно будете уступать друг другу часть себя, частичка за частичкой отгрызая свои холостяцкие привычки, это модное нынче слово компромисс, так что гибкость — это тоже очень, очень важно.

И вы будете принимать важные решения, вместе и по отдельности, решения, которые вполне способны изменить ваш текущий уклад жизни, так что без доверия — ну просто никак вообще.

Задумайтесь, вот когда вам было двадцать — вы же ни о чём этом не думали, верно? Вам хотелось, чтобы он лихо подкатил к вам на супертачке, подарил цветы и красиво так поцеловал прямо в губы. И чтобы вы любовались его ох…но прекрасными глазами и вообще были бы как на картинке. Так вот на самом деле всё это не важно ни разу. Плевать, красивый он или нет, высокий или низкий, стройный или пухлый, краснобай или заика, всё, что вам от него нужно — это осознание, что вот с этим человеком — и в огонь, и в воду, и в медные трубы, и что когда он рядом — вам очень хорошо. И что БЕЗ него вам гораааааздо хреновее, чем С ним.

И я вас уверяю — когда вы обернётесь назад лет через двадцать, когда будете по-прежнему умиляться, измеряя его температуру и помогая писать завещание, хотя он всего лишь один раз чихнул, и когда вы перестанете вести наконец задушевные разговоры «а куда мы движемся», потому что вы УЖЕ пришли туда, куда вам нужно, вот это и есть любовь. Любовь — она заранее не просчитывается. Никогда.

А все вот эти «сложные» отношения — ну блин, ну пойдите на курсы макраме, что ли. Или сиротам помогите. Оставьте свой бедный мозг в покое, у него и без вас забот полон рот.

Источник

В старинных картинах зашифровано много интересного

                                     

Нарисовать красивую картину могут многие, но сделать это изящно, спрятав в ней послание, или тонко обозначить детали современности способны лишь настоящие мастера. Поэтому искусствоведы, словно детективы в поисках улик, часами рассматривают полотна. Так мы узнали, что балерины действительно танцевали без нижнего белья и ввели моду на панталоны, первые наскальные рисунки сделаны все-таки женщинами, а макароны вообще изначально следовало есть руками и заправлять корицей.


Давайте с интересом разглядим произведения искусства, которые спустя сотни и даже тысячу лет способны рассказать миру немного больше о жизни наших предков.

12. Первые наскальные рисунки созданы женщинами



Изучая пещеры, где жили древние люди, ученые пришли к выводу, что первыми художниками были женщины. На это указывают не только отпечатки пальцев и ладоней, но и манера рисования, связанная с пропорциями руки. Лишь четверть рисунков сделаны мужчинами.

Это открытие подтвердило тот факт, что охота была важной частью жизни и для женщин. Мужчины загоняли и убивали зверей, а женщины забирали добычу и несли к месту стоянкиплемени, чтобы уже там делить мясо.

11. Художники Средневековья прекрасно рисовали только тех животных, которых видели лично


Считалось, что странный вид зверей объясняется замыслом художников. Но изучение средневековых бестиариев привело ученых к выводу о том, что в ряде случаев мастера ориентировались на словесные описания животных, если им не доводилось видеть их лично. Потому нарисовать ястреба не составляло труда, чего не скажешь о крокодиле, которого в Европе почти никто не видел. Ситуацию обостряли скудные знания о мире фауны, которые постепенно превращались в целые мифы.

Например, говорили, что крокодил ест только людей, а затем раскаивается и плачет. Ценность представляли экскременты рептилии, которые следовало наносить на лицо, чтобы вернуть молодость коже.



10. 500 лет назад дворовые игры были универсальным языком общения для детей по всему миру


На этой картине изображена почти сотня популярных для XVI века детских дворовых игр. Но внимание исследователей привлекает еще кое-что: написанная в 1560 году картина содержит указание на то, что, несмотря на различия в культуре и расстояния между странами, ребятня по всему миру развлекалась одинаково — куклы, водяные пистолетики, выдувание мыльных пузырей, жмурки, чехарда, забавы со стеклянными шариками и просто ковыряние палкой в коровьих лепешках.

Это говорит в пользу того, что игры — это универсальный способ общения детей вне зависимости от их происхождения и воспитания.

9. Не так давно каждый уважающий себя мужчина в России с удовольствием носил макияж


В XVIII веке макияж превратился в целое искусство, увлечение которым захватило даже мужчин. Они тщательно выбирали румяна и белила, иногда увлажняли губы и щедро посыпали пудрой парики. Избытки косметики соскребали с лица особым ножом.

Не все белила делали из свинца: из Италии привозили дорогие, жемчужные; более дешевые делали на основе висмута, крахмала или мела. Для румян использовали дорогой кармин, шафран или киноварь. Пудру чаще получали из пшеничной муки, чтобы та придавала волосам оттенок седины: считалось, что это подчеркивает свежий цвет лица. А чтобы восстановить кожу после такого макияжа, ее протирали особыми лосьонами.

8. Собаки одной породы внешне различались: их ради забавы скрещивали с представителями других пород



Порода мопсов берет свое начало от собак, привезенных из Китая в Европу, возможно, родственников пекинесов. Уже в XVII веке они стали любимыми домашними питомцами знатных дам, которые обычно держали сразу несколько собак. Это приводило к скрещиванию пород, чаще всего с кавалером кинг-чарльз-спаниелем. В результате на картинах XVII–XIX веков у мопсов заметны удлиненные морды и лапы.

Но недавние исследования их генома показали, что ближайшими родственниками являются также джек-рассел-терьеры и бордер-терьеры, вместе с которыми мопсы служили в качестве сторожевых и охотничьих собак (тогда, возможно, произошло скрещивание и этих пород).



7. Макароны были едой дворян. Их ели голыми руками из одной большой тарелки


Изначально это блюдо подавали в домах состоятельных людей, потому что рецепт приготовления не отличался простотой. Тесто замешивали из муки, козьего молока и яичных желтков, растягивали в лист и разрезали на тонкие полоски. Подсушенные макароны варили в кипящей воде, затем жидкость сливали, а блюдо посыпали тертым сыром, добавляли корицу, масло и немного сыра проватуры, напоминающего моцареллу, чтобы в конце сбрызнутьрозовой водой и отправить в печь на полчаса.

В XVII веке появились фабрики пасты, и она попала в меню бедняков как постное блюдо: ее ели в вареном виде, заправляя томатным соусом. Неизменной оставалась традиция есть руками: макароны закручивали в пучок, обмакивали в соус, а затем, запрокинув голову назад, клали в рот.

6. Леонардо да Винчи страдал косоглазием, которое позволяло ему переключаться между двухмерным и трехмерным восприятием пространства


Изучив произведения искусства, в которые Леонардо да Винчи вписал свой автопортрет, нейробиолог Кристофер Тайлер пришел к выводу, что великий художник страдал особой формой косоглазия. Благодаря заболеванию он легко переключался между двухмерным и трехмерным восприятием мира, напрягая мышцы глаз, и в итоге получал столь реалистичные картины.

Обычно, чтобы добиться такого эффекта, художники с нормальным зрением закрывают один глаз и тогда точнее переносят детали объемного изображения на плоскость.


5. Жемчуг в России был частью дресс-кода для дам


В XVIII–XIX веках дамы отдавали предпочтение жемчугу. Тот стоил так дорого, что в 1917 году Жак Картье купил здание магазина в центре Нью-Йорка, отдав всего 2 нитки бус. В России появился своеобразный дресс-код: по тому, как дамы носили жемчуг, можно было многое сказать об их происхождении.

Знатные женщины предпочитали скромный шик: жемчужные серьги и несколько нитей, украшавших шею и запястья. Продав всего 1–2 бусины, можно было прожить целый год, ни в чем себе не отказывая. Наряд Зинаиды Юсуповой на портрете выглядит скромно, но одна лишь крупная бусина на ее груди по сегодняшним меркам стоит несколько миллионов долларов.

А вот представительницы простых зажиточных семей предпочитали не качество, а количество: скупали более дешевый речной жемчуг и украшали им весь наряд, щедро обшивали аксессуары, чтобы всем своим видом продемонстрировать свое благополучие.

4. Балерины танцевали без нижнего белья


Чем короче и легче становились юбки в костюмах танцовщиц, тем больше мужчин посещало представления. Во времена, когда женщины не носили нижнего белья, интерес противоположного пола к балету можно было легко объяснить.

По одной из версий, однажды шутки ради балеринам перед выходом на сцену предложили надеть под юбки короткие панталоны. Неожиданно это вызвало такой бурный восторг среди мужчин, что моду носить этот элемент нижнего белья быстро переняли и обычные женщины.



3. В XIX веке москвичи лишились нормального трубопровода, поэтому воду приходилось сначала набирать в фонтанах, а затем тащить тяжелые ведра домой


Из-за проблем с водоснабжением в Москве каждый 10-й житель работал водоносом: набирал воду в огромные бочки и развозил по жилым домам с помощью ручных тележек или на себе. За это дорого платили, а в работе взрослым часто помогали дети, получая свою долю заработка. На картине «Тройка» Василия Перова воссоздана как раз такая сцена: слева видна стена Рождественского монастыря, а трое детей вместе с водоносом волокут бочки разного размера на крутой Рождественский бульвар к многоэтажным домам состоятельных господ.

2. Брак можно было зарегистрировать даже в спальне


По одной из версий, на картине «Портрет четы Арнольфини» Ян ван Эйк изобразил обряд бракосочетания. В XV веке для этого не требовалось присутствие священника, благодаря чему «сыграть свадьбу» можно было в любом месте. Если же брачными узами скрепляли союз состоятельных людей, то для заверения письменного брачного контракта требовались свидетели, чье отражение, скорее всего, и видно в зеркале на стене.

При этом обряде жених поднимал свою руку вверх, произнося слова обета, а в конце брал другой рукой за руку невесту. Скорее всего, по этой же причине на картине присутствует множество неслучайных деталей, например собачка символизирует супружескую верность, а дерево вишни, усыпанное ягодами, которое видно в окне, — пожелание плодовитости в браке.

1. Обнаженную женскую грудь рисовали отдельно на тарелке, чтобы соблюсти нормы приличия


По легенде, 15-летняя Агата из состоятельной семьи дала обет безбрачия и решила посвятить свою жизнь Богу. Поэтому девушка отказала городскому префекту, который хотел жениться на ней. Он решил отомстить ей, подвергнув гонениям, в результате которых Агата лишилась груди. После этого в тюрьме, где держали девушку, ей явился апостол Петр и излечил ее раны, а затем освободил от мук, подарив вечный покой.

Согласно иконографической традиции, чтобы не шокировать зрителей слишком откровенным зрелищем, святую Агату изображают в одежде (подразумевая ее исцеление), но держащей обнаженную грудь на тарелке. А в день памяти святой Агаты на Сицилии готовят традиционные десерты с вишней в виде женской груди.

Итак - заглянув практически в любой музей мира, можно открыть для себя что-то новое.