Так мало надо для счастья. Рассказ

Друзья, у меня есть несколько рассказов о простой русской женщине Веронике. О чем идет речь. Начало 90-х, распалась величайшая страна – катастрофа, которая затронула миллионы людей, заставила выживать. Каждый спасался, как мог — кто с помощью друзей, кто с помощью родных. У Вероники кроме сына никого. Работы нет, перспективы нет. От отчаяния возмечтала она выйти замуж за иностранца, да где ж его взять в поселке городского типа, затерявшемся в калужских лесах…

Посвящается тем, кто пережил развал Союза, и тем, кто не пережил. 

Почитать все рассказы можно на моем сайте 

"Ирина Лем приглашает" (нажимайте на ссылку спокойно, она проверенная)

1

В левом боку, прямо под ребрами дернуло и тупо заныло, будто какой-то орган завел жалобу — не голосом, а болью. Это нытье Вероника ощущала уже… лет пять. Раньше оно возникало редко, накоротко и не вызывало беспокойства – когда тебе за пятьдесят привыкаешь к таким вещам: там дернет, тут потянет, а то и спину прострельнет. Не бегать же каждый раз к доктору.

В последнее время боль в боку появлялась регулярно, становилась ощутимее и продолжительнее. Игнорировать глупо. Вероника нехотя оторвалась от игрушки на ай-пэде. Она обожала игры жанра «кэшуэл, поиск предметов» — красочно оформленные, заставляющие работать мозги и порой просвещающие. Есть прямо-таки шедевры, где все элементы на высшем уровне: сюжет, картинка, герои, головоломки и, что немаловажно, легкое управление действиями. На таких игрушках Вероника зависала надолго, иногда забывая про вечерний фильм. Сейчас она находилась в середине повествования о злоключениях вампира – симпатичного молодого блондина, который отправился на поиски негодяя, укравшего у него невесту. Чтобы пройти в ворота замка, следовало расплести паутину — любимая головоломка Вероники. Время задания тикало. Не закончив расплетать, она поставила ай-пэд на паузу и подняла глаза к потолку.

Прислушалась ко внутренностям. Прикинула в уме, что за орган ее побеспокоил. Представила примерно их анатомическое расположение – с левой стороны живота, ближе к центру. Точно — не желудок, с ним она проблем не имела и не предполагала иметь: питалась здорово, жевала тщательно, алкоголем и перееданием не увлекалась.

Так. Что еще мы имеем слева? Печень. Нет, она, вроде, большей частью в правом боку находится. Селезенка – знак вопроса, Вероника не сказала бы с определенностью, где она лежит, и вообще для чего предназначена. Точно не почки — они сзади, внизу спины, с двух сторон от позвоночника. Вероятнее всего поджелудочная железа.

Да, она от желудка влево идет.

Вспомнилось некстати: от рака поджелудочной скончалась сестра отца, тетя Маня. Давно, лет тридцать назад. О ее смерти Вероника узнала из домашнего письма. Она тогда жила в Польше, работала в паспортном отделе штаба советских войск, который располагался сначала в Легнице, потом в Свиднице, по-польски произносится «Щвидница».

Мысли поплыли по волнам памяти.

Тетя Маня жила в Москве, куда приехала в пятидесятых годах из глухой калужской деревни Фетисово сразу после школы – работать. Таких приезжих молодых работяг москвичи презрительно называли лимитчиками и старались с ними не общаться. Может, потому она и не устроила личную жизнь. Только трудовую: поступила на Шарикоподшипниковский завод, название это Вероника долго тренировалась правильно выговаривать, и получила комнатку-норку в шумном, подземном общежитии.

Когда вышла на пенсию, в награду за безупречный труд получила комнатку побольше и повыше — в коммуналке на шестом этаже массивного, довоенной постройки дома неподалеку от метро «Автозаводская».

Вероника запомнила оба жилища, частенько там бывала: лет с семи мать брала ее в «продуктовые» поездки в столицу, сначала для компании, потом как помощницу – таскать сумки.

Тогда до нее не доходила абсурдность экономического устройства: продукты, производимые в области, везли в Москву, потом приезжали жители той области и увозили продукты обратно. Чтобы их увезти, требовалось олимпийское здоровье и железная выдержка: проехать на электричке без туалета три с половиной часа, потом целый день бегать по магазинам, потом с сумками опять на электричку, последнюю. Со станции идти километр – в другой конец поселка Иваньково. Выдерживали лишь чемпионы гонки за колбасой.

Мать к ним не относилась.

И не есть бы Вероникиной семье из четырех человек нежной на вкус, розовой на цвет, докторской колбаски, если бы не родственница в столице, у которой можно переночевать. Фантастическая удача, которой не многие иваньковцы могли похвастаться. Мать с Вероникой отправлялись в пятницу днем, чтобы спокойно добраться до тети Мани, а в субботу с ранья закупиться, пока другие провинциалы не явились, и вовремя вернуться домой.

В воскресенье магазины не работали, и суббота превращалась в сумасшедший день. Население города увеличивалось в полтора раза, именно за счет приезжих, с голодными глазами рыскавших по магазинам. Вероника научилась их отличать: они покупали колбасу не граммами, а палками. Будучи маленькой, она не была совсем бесполезной – мать ставила ее в очередь к прилавку, а сама занимала очередь к кассе, эта хитрость экономила кучу времени и вызывала недовольство москвичей. Они шипели, и Вероника ощущала собственную неполноценность как гость, который явился на праздник, а оказалось – его не ждали и не приглашали. И желали поскорее выпереть. Но разве ее вина? В других условиях она бы тоже с удовольствием и достоинством сказала бы продавщице: двести грамм докторской и порежьте, пожалуйста. Но ехать двести километров, чтобы купить двести грамм – вы в своем уме?

Несмотря на гонку, нервотрепку и усталость, ездить в Москву Вероника любила. Это была возможность вырваться из унылого поселковского болота, в котором не происходило ничего — ни плохого, ни хорошего. Годы проходили незаметно, от них не осталось воспоминаний.

В столицу страны она приехала раньше, чем в столицу области. Хорошо, что была еще в том возрасте, когда принимают увиденное как данность и не задумываются – от чего и почему. Иначе получила бы шок, настолько велика была разница между Иваньково и Москвой.

Там она многое увидела впервые. Широкие, заполненные транспортом и людьми проспекты, шумные, многоголосые, в отличие от иваньковской единственной улицы, которая днем вымирала, потому что взрослые были на работе, дети в школе. Дома — не одноцветные, однотипные коробки, а высокие, не похожие друг на друга, и почти все — памятники архитектуры. Витрины во всю стену с нарядно одетыми манекенами, и опять парадокс: одежда, которую они демонстрировали, не продавалась в магазине. Парки посреди города с чистыми скамейками, там сидели степенные люди, которым не надо покупать палками колбасу.

В общественном транспорте полнейший коммунизм: вместо кондуктора аппарат с прозрачной крышкой, рассчитанный на честных пассажиров: бросаешь в отверстие деньги, сам отматываешь билет. Цены Вероника запомнила: автобус пять копеек, троллейбус четыре, трамвай три.

За колбасой и другими деликатесами не всегда ездили своим ходом, иногда в школе, где Вероника училась, а мать работала, организовывали культурные экскурсии в Москву. Так она впервые посетила настоящий зоопарк и покаталась на тележке, которую шустро тянула лошадка-пони. От ВДНХ осталось впечатление чего-то грандиозного: фонтаны с огромными золотыми статуями, павильоны с высоченными крышами-куполами, тротуары широкие, как шоссе. И одни рекорды кругом – самая дойная корова, самый урожайный сорт, самая лучшая ракета. Вероника слушала, смотрела и гордилась родной страной.

Как-то, из любопытства, посетила столичную парикмахерскую – ее подстригли как артистку.

Один раз ходила с отцом в кинотеатр «Зарядье». В Голубом зале смотрели музыкальную сказку «Король-олень». Зал был одет в голубой бархат — кресла, занавеси, стены. В потолке сияли встроенные лампы-звезды. Кресла мягкие и теплые, расположены широким полукругом и пронумерованы. Ряды плавно приподняты так, что впередисидящие не мешают сзадисидящим. Экран широкоформатный – по последнему слову техники. Это вам не заляпанный полотняный квадрат на облезлой, деревянной сцене иваньковского клуба, где скрипучий пол и твердые стулья, пахнущие плесенью. Они без номеров. Чтобы занять хорошее место, лучше прибыть за полчаса и надеяться, что впереди не сядет высокий человек — иначе его плечи и голова загородят половину экрана.

Красивый кинотеатр «Зарядье». Красивый Голубой зал. И фильм был красивый – актеры, пейзажи, костюмы. Добрая, светлая сказка…

Да, Москва – город-сказка.

Поселиться здесь – мечта каждого провинциала.

Мечта, которая не возникала у Вероники. Она в те времена не мечтала о чем-то грандиозном. Была счастлива, что иногда удавалось совершить путешествие длинной в полдня – на электричке, на метро, на троллейбусе и на лифте до тетиной коммуналки. Слова этого она, кстати, раньше не слышала и не знала, что оно обозначает. Много позже увидела коммуналку в фильме «Гадюка» по повести Алексая Толстого. Но тот склочный, захламленный, враждебный к собственным обитателям гадюшник ничем не напоминал жилище тети Мани.

Это была огромная квартира с тремя отдельными комнатами и пятиметровыми потолками. Она совершенно не походила на приплюснутую малометражку, в которой проживала Вероника и другие граждане Иванькова, а также всей Калужской области.

Здесь на квадратных метрах не экономили. Входишь – широкий коридор, по-московски «прихожая», в ней тихо, темно и аккуратно, от того неуютно. Направо кухня, такая просторная, что можно танцевать. Мусоропровод – опять же вещь, не знакомая провинциалам. Ослепительно чистая плита. Три стола на почтительном расстоянии друг от друга. Стульев нет, на кухне никто не ест.

В прихожей первая дверь налево – соседей. Вторая – тети Мани. Прямо – других соседей. Отдельно туалет и ванная комната. Над ванной белая колонка, из нее торчат две, управляющие газом, палочки с черными набалдашниками. Юная Вероника не умела ими пользоваться и однажды, когда сидела в ванне, а вода продолжала течь, чуть не сварилась заживо.

В самый первый ее приезд тетя провела инструктаж. В прихожую без нужды не выходить, громко не разговаривать. В туалете не забывать выключать свет. Дверцу лифта не открывать прежде, чем кабина установится на этаже.

И еще. Телефоном не пользоваться, его установили соседи, Маня за него не платит.

Последнее правило Вероника иногда нарушала втихаря от родственницы и без финансовых последствий для нее. Не могла удержаться от соблазна: телефона она раньше не видела, не говоря о том, чтобы звонить. Выскальзывала в коридор, прислушивалась – не идет ли кто. Поднимала трубку, набирала цифру сто – бесплатный столичный сервис. Механический женский голос торжественно произносил: московское время столько-то часов столько-то минут. Вероника каждый раз удивлялась: откуда женщина в любой момент знает – сколько сейчас времени? Осторожно, чтобы не звякнуть, клала трубку на место и спешила спрятаться в комнатку тети, чтобы не застукали на месте преступления.

Мебель у нее самая простая. Прямоугольная тахта служила днем диваном, ночью постелью. Кровать с низкими спинками, выпуклой серединой и двумя поставленными друг на друга подушками предназначалась для редких гостей, тетя на ней не спала. На стене непременный ковер. В те времена не машина, а именно ковер служил статус-предметом. Он имелся в каждой квартире: или настоящий — плотный, с орнаментом по краю и причудливым рисунком в центре, или кич — тонкий, плюшевый, с белыми лебедями на голубом пруду.

Телевизор «Рекорд» на тумбочке – деревянный куб с экраном, прикрытым кружевным уголком. На телевизоре и тумбочке пластмассовые фигурки, нелепые — слоны, клоун, негритенок с кучерявой головой. И две качественные, фарфоровые, сюжетные, которые Вероника любила рассматривать в деталях. Одна — балерина с красиво уложенными, блондинистыми волосами, в голубой пачке, наклонилась завязать ленту на пуанте. Другая — молодая пара, танцующая лезгинку: он кавказский парень в папахе, одна рука согнута перед грудью, другая вытянута сзади девушки, которая одета в целомудренно-длинное, перламутровое платье.

Днем делать было нечего, в телевизоре один канал, который начинал программы в шесть вечера. Вероника листала журнал «Работница», начиная с последней страницы, где кроссворды и анекдоты.

Вечером она подходила к окну, такому высокому, что если бы встала на подоконник, не достала бы до верхней рамы. Глядела вниз, на город, сверкавший рекламными огнями и шумевший трамвайными перезвонами. Вдыхала терпкий запах темно-бордовых, блестящих, будто отполированных яблок, которые лежали на стеклянном блюде. Они сладкие и мягко кусаются, она раньше не знала, что такие существуют — кроме твердой и сводящей скулы от кислоты антоновки других не ела.

И так во всем. Столица и глухомань. Одни контрасты.

Москва – это отдельный мир, другая Россия.

Заполучить жилье здесь в те времена означало удачу всей жизни. Мать решила привлечь ее на сторону Вероники, прописать ее к тете – та была одинока и в годах. Не получилось. Москва чужаков не принимала. Пришлось придумывать конструкцию. А пока, понимая, что в поселке дочь ожидает одинокая судьба, мать через знакомую в военкомате отправила ее в Польшу.

Когда Маня заболела, родители Вероники взяли ее к себе, а комнату, чтобы не пропадала, мать задумала поменять на однокомнатную квартиру в Калуге. Обмен едва не сорвался: когда пришло время подписывать бумаги, тетя два дня как умерла. Но все обошлось. В той однокомнатной Веронике пожить не удалось, она досталась брату, но это уже другая история…

Тетя умерла от рака поджелудочной. Рак передается по наследству. По косвенной линии тоже? Вероника задумалась. Если не изводишь себя вредными привычками, все равно заполучишь болезнь — наследственным путем. Несправедливо. А если не наследственным, то что за причина могла быть именно у нее?

Вроде, знала она эту причину.

Однажды, пятнадцать лет назад, проживала Вероника в Минске. Приехала туда к мужу-офицеру, с которым была в разводе, потом, вроде, договорились еще раз попробовать. Это были тяжкие годы, в точности по выражению: не приведи Господь жить во времена революций и других массовых потрясений. Случилось потрясение, разрушительной силой сравнимое с революцией – распался Союз. Рухнула экономика, с ней привычная стабильность и уверенность в завтрашнем дне.

На фоне всеобщего неблагополучия напали на Веронику личные несчастья, скопом, как стая волков на жертву: мать умерла, муж все-таки ушел, десятилетний сын перестал расти, свое здоровье пошатнулось. Работу не нашла, еле сводила концы с концами.

Одолели нищета и отсутствие перспективы. Еще одиночество, женское и человеческое. В Минске у нее ни друзей, ни знакомых, не с кем даже словом перекинуться, не говоря — трудности разделить. И помощи ждать неоткуда.

Несчастья спрессовались в стопудовую гирю, повисли на шее и потянули ко дну. Вероника еще бултыхалась в бурном житейском море, но силы заканчивались. Близился предел. Настоящее не устраивало совершенно, будущее пугало. Ночью беспокоилась и не могла заснуть, утром не хотела просыпаться.

Выходила из дома только по нужде: сына в школу проводить и встретить – дорога через лес шла, да в магазин за самым необходимым.

Положительных впечатлений ноль, настроение на уровне депрессии. Состояние хронической подавленности.

В таком состоянии пошла как-то в магазин. По пути глядела в витрины – отстранено, как глядят на глянцевые картинки в журнале: красиво, но недоступно. Взгляд задержался на витрине кафе, где стояли аппетитно раскрашенные кремом пирожные. Слишком аппетитно. Остановилась. Сладости Вероника любила, но умела себя сдерживать. Во-первых – чтобы не расплыться и сохранить «товарный» вид, она еще надеялась выйти замуж. Во-вторых, из-за напряженки с финансами. Выпечка – дорогое удовольствие. Она жила на алименты и распределяла по уму каждый «зайчик» — так назывались белорусские бумажные деньги, потому что на них нарисованы не выдающиеся белорусы, а представители местного животного мира.

Который день стояла жара. Аппетита на пирожные Вероника не испытывала и собралась уже продолжить путь. Тут заметила одно, которое обожала со школьных времен — «картошка». Оно точно так и выглядело – коричневый овал с белыми кремовыми точками, которые изображали проклюнувшиеся корешки. Она не ела его лет эдак двадцать. После школы покупала пару раз в городском кафетерии, потом судьба бросала ее в места, где «картошку» не делали.

Вот так работает память: как знакомые запахи, так и знакомые картинки пробуждают воспоминания. Нежданно-негаданно вернулась Вероника в ушедшее навсегда, беспроблемное время жизни. Ну, относительно беспроблемное. Трудностей в советской действительности тоже хватало, но по сравнению с тем, что свалилось после…

Теперь они казались мелочами, о которых смешно и говорить. С теми трудностями народ легко справлялся. Мяса в магазине нет, съездим на базар. Колбасы нет, съездим в Москву. Стирального порошка нет, обойдемся хозяйственным мылом. Ерунда, потерпим, лишь бы не было войны.

Очарованным взглядом обводила Вероника кондитерскую «картошку». Из чего ее делали, она не знала, да было неважно. Вкуса не помнила, но помнила, что любила ее больше тех сухих, крошащихся коржиков, которые продавала школьная буфетчица тетя Катя.

Все, что связано с детством, свято. Глаза Вероники подернулись ностальгической поволокой. Который год жила она безрадостно и тупо. Отказывала себе в маленьких удовольствиях, а жизнь отказывала ей в больших. Но от постоянных отказов мозг устает. Сдают нервы. Надо иногда отпускать напряжение, радовать себя чем-нибудь, чтобы отвлечься, забыться. Ненадолго, на пять минут. Всплыть на поверхность, хватануть свежего воздуха, а потом – опять…

Но это потом.

А сейчас – вот она, любимая «картошка».

Соблазн слишком велик. Вероника имела строго ограниченную сумму потратить, но при виде старого лакомства самоконтроль дрогнул и ослаб. До такой степени, что купила сразу две «картошки» — роскошь, которую следовало бы списать не на голодный желудок, а на «голодные» глаза.

Она едва дотерпела до дома, съела одну, вторую положила в холодильник. Вкус немного отличался от того, в детстве, но в-общем был похож – не пожалела, что потратилась. Изменения во вкусе Вероника отнесла на объективные причины: другие времена, другое место приготовления, другие кондитеры.

Ночью живот разворотило болями, похожими на те, которые испытывала, когда рожала. Особенно резало в левом подреберье. Едва добежала до туалета — содержимое желудка и кишечника изверглось фонтанами, одновременно. Извержения продолжались всю ночь. В перерывах между приступами Вероника не имела сил даже сидеть, лежала с бессмысленной головой и взглядом, устремленным внутрь себя. Выискивала там причину ожесточенного неприятия организмом поступившей пищи.

Причина нашлась довольно быстро. В тот день в меню, не отличавшемся разнообразием, стояли два вида картошки – пирожное и пюре. От пюре отравления случиться не могло: его Вероника употребляла свежим и регулярно, тем более что белорусский картофель славился качеством и по цене подходил ее нищенскому бюджету. Оставалось грешить на выпечку. Обоснованно. Пирожное стоило недешево, вероятно – лежало на витрине давно, испортилось на жаре без внешних и вкусовых изменений.

Вычислив виновника недуга, Вероника второе пирожное выбросила и с речью осознала – больше она любимую «картошку» в жизни в рот не возьмет.

А приступы продолжались. Теперь извергалась не полупереваренная пища, а одна желчь. Желудок тужился и клокотал от напряжения. Кишечник с ненавистью выдавливал последние капли.

Порадовала себя, называется.

Сходить бы в больницу… Нет, до больницы она не дойдет. Следовало бы вызвать скорую, но Вероника боялась: заберут на промывание желудка и другие процедуры, еще оставят в стационаре на несколько дней. Вариант неподходящий. Она в тот момент находилась в процессе развода с мужем, контакт с ним не поддерживала, родни или друзей в Минске не имела, зато имела сына. Если ее положат в больницу, с кем он останется?

Другого выхода нет, как лечиться самой. И обязательно выздороветь. Ради сына. Если с ней что случится, именно его жизнь, едва начавшаяся, будет перечеркнута и пойдет наперекосяк. Лишиться матери – большего несчастья для ребенка не придумать.

Веронике верилось, что справится. С недомоганиями в собственном организме, вроде гриппа или пищевого отравления, боролась подручными средствами и всегда побеждала. Против гриппа – парацетамол и горячий чай с медом. Против отравления – укрепляющее средство «мезим форте» и мягкая еда.

Вера, конечно, хорошо, но в случае с испорченной «картошкой» методы самолечения применить не получилось. Организм категорически отказывался принимать что-либо внутрь, даже воду. Все проглоченное тут же с рычанием вырывалось наружу.

Про укрепляющие желудок таблетки не стоило и думать. Про еду тем более. За сутки она похудела до анорексичного состояния и походила на обессилевшего зомби со впавшими, бескровными щеками и неуверенной походкой на дрожащих ногах.

Если организм отвергает помощь, значит должен восстановиться сам. Вероника лежала пластом и ждала улучшений.

Через два дня улучшения не наступили. Такого с ней еще не случалось. Когда лежишь и не двигаешься, время тянется лениво, и закрадываются фатальные мысли. Так недолго и скончаться. От истощения и обезвоживания.

Пора действовать. Постановила для себя: если на третий день не почувствует облегчения, все-таки обратится ко врачу.

Как ни странно, душевное состояние Вероники в тот момент не усугубилось, наверное потому, что и так находилось на отметке «хуже некуда». Она не плакала, не жаловалась на судьбу. Наоборот, воспряла духом для борьбы за себя. И за сына.

Методы борьбы у нее были строго индивидуальные, выработанные многими несчастьями. В сложных ситуациях она первым делом впадала в панику, которая активизировала ее мыслительный процесс. Потом начинала искать выход.

Перебрала в памяти все, что знала о народных методах, подходивших к ее случаю.

Вспомнила когда-то слышанные советы о лечении сырым картофелем. Она тогда удивилась, узнав, какое это замечательное природное лекарство. Раньше использовали его при ожогах, для отбеливания кожи, улучшения пищеварения…

Улучшения пищеварения?

То, что нам надо.

По иронии – от испорченной «картошки» Вероника вылечилась свежей. Начала с осторожного приема картофельного сока, отжатого через марлю. Первые две порции вырвались, следующие остались внутри. Воодушевленная успехом, на следующий день попробовала съесть тонко протертую массу – в ней должно остаться больше полезных вещей, чем в соке. Масса была принята желудком. Потом Вероника просто очищала картофелину и ела, тщательно прожевывая каждый кусочек. Пила чай без сахара, с лимоном – для восстановления кислотной среды. Вот, собственно, и все, никаких процедур, таблеток или аптечных витаминов.

Постепенно переворачивающие внутренности боли отступили и напоминали о себе лишь слабыми отголосками. Самочувствие улучшалось ускоренными темпами. Во избежание рецидивов обычную пищу Вероника принимать опасалась, питалась одной картошкой. Через неделю от недуга остались лишь воспоминания. Когда начала принимать нормальную еду, восстановила вес.

И кто там заикался о вреде самолечения?

Но.

Сейчас дергало в том же месте.

Возможно, давнее отравление не прошло бесследно и дало о себе знать — через годы и большие перемены в судьбе Вероники? Возможно, болячка не совсем вылечилась, а затихла до поры до времени. Уселась на каком-то органе в пищеварительном тракте, скорее всего – в районе поджелудочной железы, разрослась потихоньку и решила, наконец, заявить миру о собственном существовании.

Такие болячки называют коротким и страшным словом…

Вероника забеспокоилась. Вообще-то от рака у нее в семье никто не умирал: мать скончалась от скоропостижного инсульта, отец от лейкемии, его брат от почек, старшая сестра от сердца. Одна тетя Маня от рака, она младшая из четверых. Брать ее в расчет и начинать накручивать себя? Или погодить, сначала пройти обследование?

А мысли уже потекли в негативном направлении: время упущено, рак перешел в неоперабельную стадию, кончина не за горами…

Ах, неподходящее время для смерти – подумала Вероника. Только по-настоящему жить начала.

Да, впервые была она по-настоящему, по-житейски счастлива. И спокойна – ни стресса, ни борьбы. Сын вырос, выучился, работает компьютерным специалистом. Сама получает пособие по безработице. На него неплохо можно существовать, если расходовать экономно — этой премудрости она научилась давно.

Проживают вдвоем в трехкомнатной квартире на втором этаже, с отдельным входом. Квартиру оставил ей бывший муж Симон. Оставил в плачевном состоянии, ремонта за двадцать лет ни разу не делал. Вероника после развода задумала обновить жилье. Она сама не рукастая, для больших домашних работ не приспособленная. Собирала потихоньку деньги, нанимала работников. Сначала отремонтировала кухню, стены которой даже не были оштукатурены, потом спальню, комнату сына, и, наконец, гостиную.

Прежде в квартире доминировал ядовито-синий цвет, в том числе на потолке, от чего пространство казалось холодным, ограниченным. После ремонта здесь воцарились теплый бежевый и оптимистичный белый цвета. Квартира посветлела, повеселела и словно расширилась.

Старую мебель экс-муж взял с собой. И хорошо. Она была дешевая, неудобная и сильно попользованная. Покупалась без стиля, вразнобой и увеличивала общую дисгармонию.

Вероника обставилась на свой манер. Современную, упрощенную мебель типа «Икеа» она не любила за безликость и прямые углы. Одно хорошо – что дешево. Но нет души у той мебели. Не создает она уютной домашней атмосферы.

Ее создает, например, стиль «барокко» — округлый и с завитушками. Его Вероника взяла за основу.

Имея скромный бюджет, приобретала вещи по объявлениям. Купила мягкую мебель цвета топленого молока: трехместный диван, два широченных кресла и пуф. Мебель в отличном состоянии – ни пятен, ни повреждений, ни просиженных мест, лишь кое-где неглубокие морщины. В полном смысле мягкая – садишься и как бы утопаешь. С продавцом повезло. Случайно оказалось, что у него русская жена. Он Веронике хорошую скидку сделал: такой набор новый стоил четыре тысячи евро, он продал за четыреста пятьдесят. Вдобавок привез и затащил с другом все вещи на второй этаж.

Низкий, салонный стол и тумбочка под телевизор – из полированного ореха, с красивым, естественным рисунком. Покупала у разных людей, а подошли по цвету и стилю идеально, будто из одного гарнитура. Обеденный стол, стулья и витринный шкаф из темного дерева. В шкаф поставила наборы рюмок: крупные — для белого и красного вина, маленькие — для водки. На нижней полке – три бутылки со сладким итальянским шампанским «Асти» и одна с водкой «Русский стандарт», которую купила как-то в дьюти фри.

Для оживления стен повесила в ряд три картинки с розовыми орхидеями, над диваном антично оформленные часы. Они не имели антикварной ценности, зато подходили к мебели по цвету. В сторонке — собственный портрет, исполненный цветными мелками. Была у нее в школе подружка Танька Корпачева, которая хорошо рисовала. Тот портрет шестнадцатилетней Вероники выставлялся в Центральном Доме искусств в Калуге, потом достался героине. Ее еще раз рисовали — однажды в Ялте, случайный художник на пляже, на альбомном листке. Тот листок Вероника привезла домой, но он со временем затерялся.

Удалось купить плазменный телевизор на девяносто четыре сантиметра по диагонали, опять же со скидкой, и опять же с рук. Практически новый. Владелец попользовался им месяц и решил продать, чтобы приобрести на один размер больше — как раз к очередному чемпионату мира по футболу.

Заключительным аккордом в дизайне интерьера стала огромная хрустальная ваза. Любила Вероника хрусталь – с советских еще времен. Это лучшее украшение любой квартиры, это уют, вкус и радость глазу. Долго искала желаемое, хрусталь давно вышел из моды и в магазинах практически не продавался. Лишь дизайнерские вазы странных форм и расцветок или простенькие, безликие, стеклянные вазы в виде цилиндров.

Кто долго ищет, тот обычно находит. Один антикварный магазин в центре Гааги закрывался по причине плохой продаваемости товара. На витрины выставили среди прочего высокую, сантиметров сорок, хрустальную вазу ручной работы, традиционной формы — поуже внизу, пошире кверху. Вероника купила и поставила на салонный стол. Эти две качественные вещи смотрелись вместе замечательно.

Все. Квартира готова. Вероника назвала ее «мой маленький дворец». Не потому, что шикарно отделана и обставлена, а потому, что отделана и обставлена по ее вкусу. Впервые. В советские времена как было – покупали не на выбор, а что есть. В открытой продаже не было ничего. Только по блату. Или в Москве. Вот и стоял у родителей всю жизнь один гарнитур, привезенный из столицы в тот год, когда Вероника пошла в школу. Мягкая мебель лет через пятнадцать протерлась до такой степени, что самим противно стало смотреть и сидеть. Пришлось заменить. Купили в иваньковском кооперативном магазине по знакомству диван и два кресла с серой обивкой, похожей на мешковину.

Да, живет Вероника в роскоши, о которой в Минске не смела мечтать. Все потому, что в один момент надоело ощущать себя жертвой, не жить, а выживать. Решила круто развернуть судьбу.

И развернула.

Судьба – это не то, что предопределено свыше, и чего нельзя изменить. У нее два лика – злой и добрый. Если поворачивается злым, надо дать ей по морде, чтобы повернулась добрым.

Строже с ней надо. Не подчиняться, а подчинять. Вероника убедилась на своем опыте. Поставила цель – уехать за границу и поперла танком. Ошибалась, падала и вставала. Пробивала стены лбом. И добилась – в одиночку, без знакомств.

Вышла замуж в Голландию.

В сорок два года привыкать к чужой стране тяжело. Да не тяжелее, чем было на родине во времена развала развитого социализма и строительства дикого капитализма. Трудности преодолевала благодаря ранее накопленному бойцовскому опыту, успехов добивалась благодаря природному уму.

На новой родине она сделала все, чтобы быстрее стать самостоятельной — подозревала, что недолго продлится брак с голландцем. Окончила обязательные курсы по интеграции, получила четыре сертификата — с лучшими отметками. Далее ее включили в проект «Трудовой компас» и помогли устроиться телефонисткой-рецепционисткой в районное отделение гаагской Торговой палаты. Параллельно проект оплатил вечерние курсы по данной специальности. Вероника окончила их и успешно сдала экзамен. Сотрудница «Компаса», которая ее курировала, поздравила и прислала на дом букет цветов.

Наверное, для голландцев это нормальный жест, а Вероника расплакалась — ну кто бы с ней так носился в России… Почувствовала благодарность к стране, которая не оставляет своих граждан на обочине. Да, мечта осуществилась, хотя брак с Симоном к тому времени распался, продлившись ровно три года — достаточно, чтобы получить ей голландское гражданство и право на постоянное жительство, а также на заботу правительства.

Работа телефонисткой была временной, предусматривалось, что Вероника будет активно искать постоянную. Она искала и вскоре нашла место административного сотрудника в лошадином магазине «Гипоплаза». Магазин продавал не лошадей, как поначалу думает каждый, а аксессуары для них и для наездников. Дела у предприятия шли не блестяще, и через год ее сократили как последнего поступившего работника.

Четыре месяца сидела на пособии, потом устроилась в фирму, которая называлась немножко несерьезно «Парни». Руководили ею двое мужчин-гомо – Петер и Лео, которые раньше были любовниками, потом интимные отношения прекратили, а деловые сохранили. Они имели в Гааге три магазина, где продавались журналы и табак. В глубине каждого магазина располагалось отделение для почтовых и банковских операций, которое занимало примерно треть территории. Туда требовались новые работники.

Петер провел с Вероникой собеседование, по-голландски «интейк»: рассказал о фирме, задал пару вопросов и сказал, что послезавтра она может начинать. Вышла от него ошарашенная – вроде рада, что устроилась, но совершенно не представляла, что ее ожидает.

Ее ожидали широкие рабочие функции. Не только почтовые — принять-выдать пакет или заказное письмо, еще и банковские, для студентов, для автомобилистов, для пассажиров общественного транспорта… В первые дни голова шла кругом от обилия информации, которую надо было запоминать, а также учиться работать с клиентами, делать три дела сразу и держать под контролем стресс. Вдобавок совершенствовать владение языком.

Училась всему на ходу – Лео два месяца стоял рядом, помогал, показывал, подсказывал. Это было самое сумасшедшее время, которое она пережила в Голландии. Прошла курсы по специальности «работник почтового отделения» – дома, на компьютере, экзамены ездила сдавать в Утрехт. Сдала с первого раза, что удалось не всем коллегам коренной национальности. Очень гордилась собой.

Трудилась два половиной года. Потом наступил кризис, почты были закрыты, принимать-выдавать пакеты стали продавцы магазинов. Веронику уволили, когда ей как раз стукнуло пятьдесят.

Критический возраст для поиска нового места. Поначалу лелеяла надежду что-нибудь найти – с ее-то сертификатами и опытом работы, с энтузиазмом рассылала резюме и ни разу не получила ответа. Жалко. Но не будем спешить впадать в стресс – бороться за существование не придется, в нищету скатиться не грозит. В Голландии сильна социальная тенденция, об обездоленных заботится государство, помогая оставаться на прожиточном уровне. К обездоленным относятся следующие категории: безработные – получают приличные пособия, больные – получают всю необходимую медпомощь, бездомные, в том числе наркоманы – получают бесплатное жилье, одноразовые шприцы и сумму на пропитание.

С потерей работы доходы уменьшились ненамного. Веронике назначили ежемесячные субсидии: на оплату жилья – треть от квартплаты, на оплату медстраховки – покрывает почти полностью, и как одинокой матери с ребенком до 28 лет, проживающим дома. Последняя выплата была отголоском жирных, докризисных лет. Когда правительство занялось экономией, ее отменили одной из первых.

Вроде, логично: нет финансовых забот — отдыхай и радуйся жизни.

Быстро переключиться с активной деятельности на пассивную у Вероники не получилось. Известное явление – люди, вырванные из привычной рутины, начинают ощущать одиночество и ненужность. Десять лет жизни посвятила она интенсивной интеграции в голландское общество, и только начало получаться, как – на тебе! Отправили на покой.

Обидно, столько усилий и, вроде, зря…

Стали ее мрачные мысли одолевать.

В-основном, о прошлом – далеком и недавнем. Вспоминались неприятные ситуации, когда ее незаслуженно обижали в России и в Голландии, кстати, тоже. Ну, в России это чуть ли не в порядке вещей — быть обруганным, обвешанным, обсчитанным, объегоренным.

В Голландии с прямым обманом сложнее, и орать просто так на вас никто не будет. Но есть тут в трудовых коллективах манера общаться так, чтобы исподтишка испортить жизнь. Манера, с которой раньше Вероника не сталкивалась и к которой была не готова. Если выражаться цензурно, называется «мелкая издевка» – подковырнуть другого человека, чтобы выставить себя умником, а его придурком.

Везде, где она работала, находился подлый человечишка с комплексом неполноценности, которому желалось возвыситься за ее счет. Он присматривался и, заметив, что она чувствует себя не совсем уверенно и языком недостаточно владеет, начинал донимать издевками. Начиналось с мелочей: то имя ее исковеркает, вроде – ради шутки, то демонстративно не отвечает на ее приветствие. Дальше – больше, подковыривает при каждом удобном случае.

Много позже Вероника догадалась: чтобы издевки не переросли в травлю, их надо пресекать с самого начала. Единственный способ – вербально поставить обидчика на место. А как поставить на чужом языке, не слишком грубо, но доходчиво? Не знала она. Не сталкивалась раньше. Русский метод – наорать, чтобы человек понял и отстал, не подходил. Опасалась она, новоприбывшая работница, агрессивно выступать против «старожилов». Начальство всегда за них.

Чувствовала себя как собака, которую шпыняют ни за что. Шпыняли все: голландцы, другие иностранцы, мужчины, женщины и даже гомо – приятели начальников. Достойно ответить была не в состоянии и каждый день получала к рабочему стрессу личный: обидно чувствовать себя униженной недалекими людьми — частенько на глазах у клиентов и других сотрудников. Догадывалась, что двигала ими зависть к ее успехам. Веронику ценили хозяева, а за их благосклонность в рабочем коллективе постоянно идет борьба.

Стремление ее очернить, заставить нервничать и делать ошибки особенно проявилось на почте. Когда чаша терпения переполнилась, Вероника написала письмо владельцам фирмы с подробным перечислением обид. Получилось два полных листа А4. Петер был в то время в отпуске, Лео прочитал и отдал на рассмотрение менеджеру по персоналу для дальнейшего разбирательства. Менеджер Элла Бакелар пригласила Веронику на беседу к себе домой, где у нее была выделена комната для должностных функций.

Элла — пожилая еврейка с черными волосами, бровями и усиками выглядела удивленной. Внутренние конфликты редко возникали в сплоченном коллективе фирмы «Парни». А если возникали, то их улаживали переговорами в столовке на втором этаже. Написать письмо, да еще такое подробное – это почти восстание против устоев.

Подробно обсудив с Вероникой каждый пункт претензий, Элла сказала:

— Письмо подробное и обоснованное. Но ты же понимаешь, что ничего не добьешься, начальник будет стоять за своих старых работников.

— Понимаю. Тогда я уйду.

И она уже собралась уходить, да подоспело закрытие почты. Веронику уволили не «по собственному желанию», а по объективной причине, что сыграло в ее пользу при назначении пособия по безработице.

В первую же неделю после увольнения она получила открытку от Эллы с картинкой – поднятый большой палец. С обратной стороны открытки короткий текст, в котором она восхищалась способностью Вероники стоять за себя и выражала надежду, что та скоро найдет новую должность.

Дружественное письмо. Оно немного сгладило впечатление от ее коллег по фирме.

Надо сказать, что на всем жизненном пути встречала Вероника намного больше хороших людей, чем ядовитых. Но почему-то, когда села дома, вспоминала только тех, кто нанес обиды.

Наверное, потому, что от безделья тупеют.

Приходили на ум создавшиеся много лет назад критические ситуации, которые могли бы по-другому закончиться, если бы не какая-нибудь мелочь, позволившая обойтись без крупных неудач. Вот пример. Вспоминался последний вечер перед эмиграцией — визы в паспортах, билеты куплены. Сыну шестнадцать лет, он ушел отмечать с друзьями отъезд и еще не вернулся. Вероника беспокоилась – завтра рано вставать, длинная дорога впереди: из Иванькова в Калугу, потом в Москву, потом в аэропорт, потом в Амстердам. Надо хорошенько выспаться. Время позднее, а сына нет, вдруг там напьется и проспит? Из-за его глупости останутся они здесь и пропадут…

Отец Вероники ходил его искать, нашел и привел, кстати, трезвого. Случай закончился хорошо, но она в который раз прокручивала его и переживала, от чего испуганно билось сердце.

Спрашивается – зачем?

Вспоминалась всякая мелкая гадость. Когда в Калуге ее обругала бабка, продававшая газеты с лотка — лишь за то, что Вероника спросила цену и сказала «дорого». Или когда в Гааге на почте клиент бросил ненавидящий взгляд, узнав, что она русская. Она не догадывалась, что многие на Западе до сих пор ненавидят русских — практически ни за что, по привычке, оставшейся с холодной войны. Потом, когда спрашивали, говорила, что из Польши.

Кстати, про Польшу. В конце восьмидесятых это была дружественная страна, в которую было попасть легче, чем в другие страны, говорили «Курица не птица, Польша не заграница». Там произошел немножко стыдный случай. Вероника только приехала работать, пошла в субботу на танцы в «Дом офицеров» и пригласили ее одновременно двое парней — русский и поляк. По правилам следовало отказать обоим, но не знала она, пошла танцевать с иностранцем. Почему? Это был первый иностранец в ее жизни…

Дома осознала ошибку. Стало неловко, что обидела своего, и лицо загорелось от стыда. С тех пор – как вспомнит, так краснеет, третий десяток лет уже.

Ну не глупость, доводить себя до сердцебиения и краснеть — от воспоминаний?

Собрать бы все те случаи, ситуации, взгляды и задвинуть на полку с «невостребованными вещами», чтобы никогда за ними не возвращаться. Да память, как нарочно, вытаскивала именно их.

Вдобавок напали страхи.

Стала она чаще оставаться одна: сын выучился на компьютерного специалиста, нашел клиентов в Европе и частенько отлучался из дома на неделю-две. Вероника боялась, как бы с ним в дороге чего не случилось – все эти сообщения о падающих самолетах, сталкивающихся поездах, садящихся на мель кораблях… Действуют на нервы. Отпустить от себя ребенка – проблема каждого родителя. Потребовалось время, чтобы осознать, что сын взрослый и такой же самостоятельный, как она.

К дневному одиночеству добавилось ночное, и обуял детский страх темноты. Раньше по ночам тревожили чисто практические вещи: как выжить на старой родине, как привыкнуть к новой. Теперь жизнь поспокойнела, а привычка тревожиться осталась. Опять глупость — даме за пятьдесят, а она темноты боится…

Днем самой было смешно, а ночью по-прежнему страшно. Она стыдила себя и пыталась бороться. Борьба проходила с переменным успехом. Когда Вероника побеждала, засыпала быстро и не прислушивалась к каждому шороху и непонятно откуда исходящему звуку. Когда темнота побеждала, Вероника попросту оставляла гореть настольную лампу, хорошо – там экономичная лампочка сидела.

Беспокойство нападало не каждую ночь, а периодами — то усиливаясь, то ослабевая. Вроде морских волн, наступающих и отступающих в замедленном темпе.

Кто у нас заведует приливами-отливами?

Правильно, Луна.

Однажды вечером Вероника щелкнула выключателем, а кромешной темноты не наступило. В незанавешенное окно лился свет — мощным, белым потоком. Сначала не поняла, откуда. Подумала, от уличного фонаря. Нет, не может быть, с той стороны сады, фонарей не имеется. Неужели ночное светило сияет на полную мощность?

Открытие. Вероника и не подозревала, что Луна способна поспорить яркостью с самим Солнцем. Если бы она имела его размеры, наверняка затмила бы…

Ерунда. Ее свет – его отражение.

Все равно интересно. Подошла к окну и встретилась взглядом с ней – вечной спутницей Земли, ее младшей сестрой. Нет, неприкаянной дочерью, ведь родилась она из земного чрева. Широколицая, полная Луна весело глядела с чистого, синего неба прямо на Веронику и будто посылала привет своим белым протуберанцем.

От ее холодного луча потеплело на душе: Вероника не одна в ночи. Долго смотрела она на Луну-подружку, вроде, хотела что-то спросить. Ночью почти не спала, так, поверхностно – забудется, вздрогнет, проснется. Не страх одолевал, а размышления.

Оказывается, они связаны мистической связью — когда Луна не спит, Вероника не спит тоже. Пришлось смириться. Наверное, Хозяйка Ночи имеет на нее особое влияние — как на все водосодержащие субстанции, к которым относится и человек.

Когда разобралась, страх темноты прошел. А от негативных воспоминаний нашла оригинальное и действенное средство — писать.

Идея пришла случайно. Одна российская газета объявила для читателей конкурс рассказов. Вероника прочитала некоторые и подумала «я могу не хуже». Про что писать? Не проблема. С ее жизненным опытом тема легко найдется.

Рассказик получился небольшой, в полторы печатные страницы, полностью сфантазированный. Отправила в редакцию и почувствовала удовлетворение. Стала разбираться, откуда оно – конкурса-то еще не выиграла.

Разобралась: не выигрыш важен, а процесс.

Процесс со всех сторон положительный. Голова делом занята, некогда глупостями заполняться, хозяйку пустыми тревогами терзать. И для мозгов полезно – их надо напрягать, чтобы не рыхлели от безделья, не впадали в старческое слабоумие. Которое наступает… когда? У всех по-разному. Но после пятидесяти каждый человек в группе риска.

На рассказе Вероника не остановилась. Напало вдохновение, решила за большой роман взяться. Она его давно в голове писала, по вечерам, лежа в постели. Вернее, не писала, а представляла – как фильм. С собой в главной роли. Раньше у нее была привычка перед сном прокручивать события прошедшего дня. Но события происходили безрадостные, от них Веронике хотелось не спать, а плакать. Научилась переключаться с реального на фантастическое. Ложилась и будто включала свой внутренний кинотеатр – смотрела новую серию или возвращалась ко вчерашней, в которую что-то добавляла или еще раз просматривала понравившиеся эпизоды. Постепенно они составились в целую историю — с героями, диалогами, стройным сюжетом.

Романтическая обстановка: девятнадцатый век, старорежимная Англия. Красивая, но бедная девушка пытается честным путем заработать на хлеб. В нее влюбляются мужчины, и каждый хочет то, чего не хочет она. Дорога к настоящей любви будет долгой и окончится обязательным хэппи эндом…

В тяжкие времена это был ее личный способ ухода от действительности, ее настоящая жизнь, в которой присутствовало то, что не присутствовало в потусторонней жизни, то есть по ту сторону сна.

Наверное, правду говорят, что все приходит в свое время. Лет десять писала Вероника в голове свою историю и думать не думала переносить на бумагу. Но вот звезды сошлись и вдохнули желание писательством заняться.

Роман писала от руки. И от души. Не отвлекалась на посторонние мысли — что не своим делом занималась или возымела безумные планы присоединиться к когорте избранных творцов литературы, «инженеров человеческих душ». Не думала она ни к кому присоединяться. Избранные пусть там и остаются — в своей «когорте», а Вероника сама по себе.

О новом увлечении близким не сообщала. Идея начать «творить» свалилась внезапно, самой бы сперва привыкнуть. Вероника – писатель? Или как это будет в женском роде – писательша? Смешно звучит. Нет, писательница, наверное. Точно, это слово изменяется по аналогии с учитель-учительница. Вот если бы ей вздумалось стать дирижером, то да… Загвоздка получилась бы с названием, так же как с режиссером или менеджером — они в женском роде не существуют.

Нет, все это несерьезно, конечно. Становиться писателем амбиций не имела, слишком ответственное это звание, громкое. Даже чуть-чуть гламурное, подразумевает шумиху вокруг — телепрограммы, интервью, встречи с читателями. Робкой по характеру Веронике не подходит. Нечего ей делать в компании «мастеров пера» — специального образования нет, опыта работы тоже.

Имела совсем другой опыт. Начала трудовую деятельность сразу после школы, в неполные семнадцать лет. В советские времена работу было найти легко, хорошую – по блату. На одном месте Вероника долго не задерживалась, перелетала с места на место подобно шарообразной травке «перекати-поле». Не по своей воле летала, мать ее дергала, договаривалась со знакомыми. Иди в поссовет, там платят на десятку больше. Иди в рабкооп, там продукты и другой дефицит. Иди бухгалтером на завод, он рядом с домом…

Кем только Вероника ни работала! До развала страны все больше по административной части. После — выбора не было, соглашалась на любую работу, лишь бы деньги платили: убирала туалеты на вокзале, вытачивала на станке режущие диски стеклорезов, возилась в грязи — на овощебазе, стояла по колено в отбросах, вычищая мусоропроводы многоэтажного дома…

Единственное, что как-то связывало с писательским делом – любовь к книгам, родившаяся в детстве и не ослабевшая с годами. Веронике повезло: ее читательский вкус не испортило так называемое «бульварное чтиво». Во времена жесткой советской цензуры его попросту не существовало. Зато существовал дефицит на хорошие книги – книжных магазинов полно, а купить произведение известного писателя, советского или зарубежного, невозможно. Одна пропаганда – тома Маркса, Ленина на самом видном месте, к ним потом присоединился писатель Брежнев.

Любителей чтения спасали библиотеки, Вероника посещала две – школьную и поселковую. По большому знакомству родителям удалось подписаться на серию «Всемирная литература». Те книги в глянцевых суперобложках и с профессиональными иллюстрациями составили домашнюю библиотеку – из мировых и отечественных шедевров. Их называют скучным словом «классика».

Слово скучное, а читать одно удовольствие. Вероника приходила из школы и, едва перекусив, ложилась в свою любимую позу — на живот и погружалась в мир очередного классического творения. Читала запойно, не замечая пролетавших часов. Отвлекаться некогда, сюжет увлек, она — непосредственная участница событий. Юная дочь плантатора, тайно влюбленная в отважного индейского вождя Оцеолу, пишет ему письмо – по Майн Риду. Участница полета на Венеру, ведет атомный танк «Мальчик», исследуя Страну Багровых Туч – по Стругацким. Красавица-цыганка Кармен, которая гордо курит сигару и обводит вокруг пальца очередного влюбленного мужчину – по Просперу Мериме. «Ариэль», «Таис Афинская», «Белый Клык», «Два капитана»… Это фантастика и романтика, которая обязательна к прочтению в молодые годы. А «Бродяги Севера» про медвежонка Неву и щенка Мики, оказавшихся скованными одной цепью? Только начните и – не оторветесь.

Мечты и впечатления развивают душу. Вероникина чувствительная душа завяла бы на корню, если бы не книги – они радовали, развивали, увлекали в свой мир. Там жизнь на повышенных тонах, бурлящая, щекочущая нервы. Там приключения, страсти, борьба и вообще смысл. Которого не существовало в Иванькове — поселке городского типа, затерянном в лесных дебрях и застойном до тошноты. Там годами ничего не менялось кроме времен года, и каждый раз Вероника удивлялась – как это природа не забыла заглянуть к ним в леса, чтобы одеть деревья по сезону.

Единственное развлечение – пройтись вечером туда-сюда по дороге. На одном конце ее Вероникин старый дом и двухкомнатная квартира, где по ночам ходили крысы. На другом конце школа с болотно-зелеными стенами внутри, от которых веяло тюрягой. Десять лет протопала Вероника по маршруту «дом-школа-дом», как заключенная — ни шага в сторону, ни прыжка на месте.

Отклониться от маршрута невозможно, план поселка до примитива прост: дорога, вдоль нее дома – это единственная поселковская улица, названная незамысловато Иваньковская. Мест для проведения досуга нет. Клуб на вечном ремонте, спортивных секций не организовано, про кафе не слыхали. Как тут не отупеть? Школьные годы вспоминались Веронике как монотонная отсидка на уроках и дорога два раза в день – то залитая дождями, то засыпанная снегом, то расхлябанная от паводка, то завихряющаяся пыльным столбом. Редко чего радостного происходило, даже в праздники. Один и тот же стол. Одни и те же гости. Одни и те же разговоры.

Одна и та же дорога…

Один раз Вероника подумала: жизнь скучна, в ней все заранее предопределено и одинаково для каждого: окончить школу, создать семью, родить детей, работать до пенсии, потом сидеть на лавочке и ждать смерти. Так жило большинство граждан поселка. Но ведь существует мир за пределами Иванькова!

Мечтала когда-нибудь уехать, чтобы увидеть и испытать другую жизнь, настоящую.

Любила писать сочинения по литературе – единственному предмету, который давался ей легко. Писала грамотно, хотя правил никогда не учила, зато читала столько, что правильное написание запоминалось автоматически. Однажды даже преподала урок учительнице русского языка Вере Анисимовне. Та сказала, что название рыбы пишется как «нататения». А Вероника знала — «нототения», как раз накануне сверялась со словарем. Не побоялась пойти наперекор и написала по-своему. Вера Анисимовна перед всем классом признала ее правоту. Вероника была тихой, стеснительной, но уже тогда проявилась эта черта – не принимать слепо чужие высказывания, пусть и от высокопоставленных людей. В армию бы ее не взяли с таким критическим настроем. Там установка четкая: «Я начальник — ты дурак. Ты начальник — я дурак», как ей потом муж-офицер объяснял…

Пожалуй, школьные сочинения – ее первый писательский опыт. Могла без черновика обойтись, сразу начисто. Вера Анисимовна заподозрила, что дома кто-то из взрослых помогал ей, стала задавать писать на уроке.

Легко! Вероника успевала накатать несколько страниц, да еще проверить на ошибки работу соседки по парте. Ее сочинения, стройные и завершенные, учительница в качестве примера зачитывала перед классом.

Писать ей просто нравилось. В сочинениях она делилась впечатлениями о прочитанном. В подростковом возрасте возникла необходимость делиться вопросами, сомнениями, обидами, которые переполняли ее эмоциональную душу. Для скрытной Вероники они были слишком интимны, чтобы кому-нибудь рассказывать. Завела дневник — изливать мысли, толпившиеся в мозгу. Года через два перечитала и ужаснулась: ее самое нутро стояло нараспашку. Выбросила дневник, научилась переживать молча. Больше никогда ничего не писала, за исключением редких писем домой из Польши.

И продолжала фантазировать на тему: что было бы, если бы имела невозможную возможность – прежде, чем появиться на свет, выбрать век, страну и родителей. Так составился один сюжет, идеалистический и жутко романтичный.

Никогда не приходила мысль его записать. В России было не до того: пыталась построить жизнь «как у всех» — замуж выйти, ребенка родить. Потом пыталась выжить. В Голландии поначалу тоже было не до того, со всей имевшейся энергией пыталась интегрировать в местное общество.

После увольнения с почты пришлось интегрировать в безработную жизнь. Взялась за творчество не из необходимости зарабатывать деньги, как на всех предыдущих работах, а скорее из любопытства — получится ли?

Начинала тяжело: окружает голландский язык, по-русски разговаривала мало, не писала вообще лет двадцать или больше. Слова разбежались, некоторые забылись. Но как говорится «упорство и труд все перетрут». Постепенно стало получаться, и занятие увлекло. Роман, который она несколько лет писала в уме и только для себя, был перенесен на бумагу и почти закончен. Следующий этап — публикация. Это несложно. В издательства обращаться нет смысла, там неизвестных авторов не печатают. Договорилась с сыном — сделает персональный сайт, там она будет выкладывать свои произведения. Бесплатно. Потому что писательством денег не заработаешь, да они по большому счету не интересовали.

Что бы она с ними делала? Слава Богу, не нищенствует. Получает помощь от государства, которой хватает на ее скромные потребности. Квартира есть, обставлена. Машины нет и не надо. Путешествовать? Не любит она. У дальних поездок лишь всего плюс – увидеть своими глазами нечто экзотическое и сфотографироваться на его фоне. Минусов куча. Упаковывать, распаковывать и таскать чемоданы, которые становятся неподъемными, даже если наполнены только самыми необходимыми вещами. Ночевать в чужих местах, в которых уже отночевали тысячи других людей и неизвестно – здоровых ли, чистоплотных ли. Платить совершенно сумасшедшие деньги за чашку капучино или миску салата. Выстаивать вонючие очереди в загаженные туалеты, которые вдобавок не всегда удается найти. Самое же противное — ходить целыми днями от одной достопримечательности к другой, не присев, не отдохнув, потому что за короткий срок надо увидеть как можно больше, и гиды торопят, а к вечеру ноги ломает, и в голове гудит.

«Удовольствие» в кавычках. В свое время она поездила по России, повидала красивейшие места и памятники архитектуры, посетила известные музеи, усадьбы талантливых русских людей: Спасское-Лутовиново, Ясную Поляну, Поленово. Тургенев, Толстой, художник Поленов были признаны при жизни и имели достаточно средств, а жили в простых деревянных домах в окружении скромной русской природы. Никаких дворцов. Толстой трудился в подвальной комнате, в полнейшей изоляции и тишине, а могила его – холм среди деревьев. К ней едут люди со всего света уже сто лет, и еще сто будут приезжать…

Лучший способ путешествовать – на диване вместе с телевизором. Одни выгоды: чемоданы не таскать, туалет под боком, кофе в неограниченном количестве и практически бесплатно, спальня чистая и сугубо личная.

Но это вечером. Днем занимаемся вдохновенным трудом, без выходных и отпусков. Нет, это не труд, а новое увлечение. Оно появилось, когда совпали кусочки судьбоносного пазла: жизнь на новом месте устоялась, стресс отступил, сердце перестало тревожиться о будущем.

И о прошлом.

Борьба за выживание окончена блестящей победой Вероники: сын вырос и определился, собственная судьба повернулась улыбчивой стороной, обещавшей спокойные годы до пенсии и после. Казалось бы, теперь ничто не должно мешать. Откуда же неопределенного происхождения боль и ощущение, что внутри поселилось что-то чужеродное, не положенное присутствовать?

Впрочем, не совсем «вдруг». Первые звоночки поступали давно, но Вероника не обращала внимания — жить не мешает и ладно. Скорее всего возраст дает о себе знать, по голландской народной поговорке «старость приходит с недомоганиями». Хотя какая старость? Едва за пятьдесят. Старухой не выглядит и не ощущает себя: за лицом ухаживает, фигуру сохранила, правда от сидения дома немножко расплылась, но, в общем, в норме. Полна творческих планов и энергии для их выполнения. Одно «но», с которым, как ни крути, приходится считаться: чем годов больше, тем здоровья меньше. Климакс к тому же…

Ой, не туда занесло. Климакс — не диагноз, а данность, к неполадкам в подреберье отношения не имеет. Обижаться на него Веронике грех, протекал в щадящем режиме. Приливы возникали редко, ненадолго, в неагрессивной форме. Перепады настроения удавалось держать под контролем. Потливость не беспокоила. Что еще обычно упоминают в страшилках про период угасания детородных функций — хрупкость костей, угроза перелома шейки бедра?

Не так страшно, как кажется на первый взгляд. Прошли времена, когда при переломе тазобедренного сустава человек оказывался на полгода прикованным к постели. Медицина в Голландии на мировом уровне. Кстати, недавно фильм документальный показывали – про последние достижения местных разработчиков. Они создали такие протезы, что пациенты после операции встают на следующий день. Выписываются на третий. Отправляются домой буквально своим ходом.

Лучше бы вместо недомогающего органа в животе шейка бедра стерлась, было бы в контексте возрастных изменений…

Последнее время нытье возникало после еды, когда Вероника спокойно сидела или лежала на левом боку. Разные мысли приходили. Самые пессимистичные не хотелось развивать, на что-то безобидное списывать уже неудобно — походит на политику страуса.

Недавно все-таки заставила себя сходить к домашнему доктору по фамилии Брайс. Он примерно ее возраста, выглядит здоровым, выслушивает пациентов со вниманием. Объяснила, где болит. Брайс осмотрел живот, прощупал, прослушал стетоскопом. Ничего не нашел. Спросил – что хотите? Вероника – направление на обследование ультразвуком. Выписал.

Записываться на прием в больницу надо самой – обычная практика. Была среда. По телефону спросили, куда она хотела бы попасть: завтра в районный филиал, или через две недели в главную больницу. Естественно, выбрала филиал. Он расположен чуть дальше от дома, но это неудобство небольшое: тратить деньги на проезд и время на ожидание трамвая ей не придется. Передвигалась по городу на самом подходящем транспорте для финансово сознательного человека – велосипеде. До филиала добираться около получаса против пяти минут до больницы – не страшно, прокатится с удовольствием, особенно, если с погодой повезет.

С погодой повезло. В четверг сияло буйное, сентябрьское солнце. Оно будто сознавало, что на дворе последние погожие деньки, и желало их хорошенько прогреть и осветить. В России этот период называется «бабье лето», здесь не очень поэтично «после-лето». Голландцы – народ практичный, на эмоции время не тратящий. Наверное, потому и процветают, что рационально к вещам относятся. Романтичная подоплека «бабьего лета» их не трогает. А ведь именно в том периоде Вероника находится: весна и лето ее прошли, осень пришла – пора увядания. Но увядать погодим, есть еще силы и желание радоваться жизни.

Как просто устроено: если светит солнце, то и настроение хорошее.

На рецепции ее записали в компьютер и отправили ожидать вызова на процедуру.

Ожидание длилось долго, вот уже вызвали пожилого мужчину, который пришел после, и Вероника заволновалась. Забыли про нее? Не пойти ли на рецепцию, спросить?

Ладно, посидит еще немного.

Ждать всегда противно, особенно в больнице. В голландских больницах ничем специфическим не пахнет, но все равно нездоровая атмосфера – озабоченные доктора, пациенты с мученическими лицами, кое-кто в креслах-колясках. Насмотрелась на них Вероника, и беззаботное утреннее настроение растворилось.

Усугубил его сидевший рядом дядька индийского типа, одетый по-европейски. Убивая время, он смотрел на телефоне видео свадьбы и включил слишком громко звук. Сначала слышались шумы и голоса, потом заиграла музыка. Однотонностью и заунывностью она больше подходила для похорон. Дядька захлюпал носом и стал растирать слезы по лицу. «Хороша» свадьба, если так печально на нее смотреть… Не хватало, чтобы он вслух разрыдался и запричитал, подумалось Веронике, у которой от его расстройства свои кошки заскребли.

Через несколько минут ее будут обследовать ультразвуком, кто знает, что он покажет? Определенно – ничего хорошего. Факт тот, что внутри у нее что-то сидит. И мешается. Хорошо, если нечто доброкачественное, но на это надежд мало. Вдруг у нее именно то, что она подозревала, но боялась произнести даже про себя?

Очень вероятно.

Нет, невероятно. Потому что – от чего? Вероника вела здоровый образ жизни: не пила, не курила, питалась разнообразно, двигалась достаточно, дышала полезнейшим морским воздухом, от которого, говорят, до ста лет дожить можно… Значит, если здоровье пошатнулось, причина кроется не в настоящем.

Видно, сказались прошлые потрясения.

Специалисты говорят, что немного стресса полезно для здоровья. «Немного» — это не про Веронику, в турбулентные годы конца двадцатого века она испытала его с лихвой. После развода уехала из Минска домой, в то самое Иваньково, и попала в разгар «шоковой экономики», самым шокирующим в которой было чуть ли не каждодневное повышение цен.

При социализме жила Вероника обеспеченно, теперь оказалась в такой нищете, что хоть вещи из дома продавай – как в войну. Приближалась зима, ребенку ботинки нужны, шапка, а лишнего рубля нет даже себе на корвалол. Занять не у кого, соседи в том же положении, а то и хуже – на работу ходили, а зарплат месяцами не получали. Пенсионерам пенсии не платили. Сколько людей тогда умерло, которых она с детства знала! Вдобавок переживала, что сыну через несколько лет в армию идти, а всем известно – что там творится…

Она едва выдерживала. Будущее виделось мрачнее настоящего. Угнетенное настроение не покидало. Бессонница и нервозность приняли хронический характер, с психикой начались проблемы. Беды не давали передышек, и стала она сдавать — болячки, самые непонятные и ниоткуда, липли одна за другой. Выздоровление задерживалось или вообще не наступало.

В конце концов тело отказалось от чисто женских функций, слишком рано — ей едва тридцать четыре исполнилось. Позднее Вероника прочтет, что это защитная реакция организма на длительный стресс: прекращать жизненно не важные функции, чтобы сохранить силы для общего выживания.

Как нельзя вовремя удалось выйти замуж заграницу. Там начавший было угасать организм воспрял с новой силой и за пару лет полностью восстановился. Удивительно. Она ощущала себя крепче с каждым днем, даже гриппом перестала болеть. Раньше он как минимум два раза за зиму укладывал ее в постель на неделю — до такой степени ломало кости и голову. И как не ломать, когда после работы стояла на морозе час-полтора в ожидании автобуса до Иванькова, а потом шла домой на бесчувственных ногах. Автобусы всегда переполнены, обязательно находился кто-нибудь простуженный, чихнул – и пожалуйста! – назавтра грипп в особо тяжкой форме.

В Голландии с ее благодатным морским климатом Вероника про грипп забыла, даже головные боли не беспокоили, а если и появлялись изредка по вечерам, то к утру проходили БЕЗ таблеток.

Наладившееся чудесным образом здоровье не беспокоило десять лет. К сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Впрочем, и плохое тоже, только мы о том не горюем.

Отчаянно не хотелось верить, что ее недавно налаженное существование нарушено. Что в тело вторглось нечто враждебное типа внеземного пришельца, похожего на монстра со щупальцами из фильма «Чужой». Он поселился в животе Вероники и разъедал ее изнутри, чавкая и облизываясь…

Крыша потихоньку поехала – от долгого ожидания, беспокойства и неизвестности. Не дождавшись результатов обследования, поставила себе диагноз.

Рак.

Конец спокойной, счастливой жизни.

Конец жизни.

Коротким же оказалось ее «бабье лето»…

— Мефрау Дингеманс? – Из кабинета вышла женщина в белой брючной униформе и оглядела сидящих.

Вероника отозвалась не сразу. Дингеманс – фамилия бывшего мужа, звучала по-чужому.

Встрепенулась.

— Да.

— Добрый день. Пойдемте.

В ультразвуковой комнате было темно настолько, что вырисовывались лишь очертания большого, как шкаф, аппарата с экраном и кушетки рядом. Медсестра сказала лечь и оголить живот. Размазала желе, в точности как показывают в передачах про беременных, когда они приходят определить пол ребенка. Желе холодное и скользкое – прямо-таки змея на животе. Бр-р-р…

Медсестра ушла, явился врач в белом халате с коротким рукавом. В темноте разобрались лишь его общие характеристики: худощавое сложение, подчеркнуто прямая спина, короткая прическа. Представился, пожал руку лежачей Веронике и стал водить по ней трубкой на скрученном спиралью шнуре, такие шнуры раньше были у домашних телефонов. Сам уставился в экран. В том месте, где она чувствовала боль, задержался подольше. Наступил момент истины, и Вероника напряглась: сейчас услышит приговор, оправдательный или смертельный…

Приговор доктор не огласил. Убрал трубку, разрешил встать.

— Результаты осмотра отправлю вашему домашнему доктору, — сообщил он сухим голосом и пошел мыть руки. — Вы завтра зайдите к нему.

Больше ничего не сказал. Не утешил, не напугал. Вероника натягивала брюки и все ждала объяснений – ведь именно за тем пришла. Но, видимо, этот врач не был уполномочен разъяснять.

— Завтра не забудьте сходить к доктору, — еще раз, настоятельно, проговорил он и скрылся в соседнем кабинете, вроде испугался – как бы Вероника не начала задавать вопросы. А ему неохота отвечать, или некогда или… вообще его тут не было.

«Обязательно сходите к доктору» — звучало тревожно. Что-то он там увидел…

Пока шла по коридору, думала про всякое, больше про плохое, но как-то отвлеченно, не в прямом отношении к себе. Вышла на улицу, в глаза ударили лучи, такие яркие, что зажмурилась. Бодрость солнца заразительна – тревоги отступили и показались слишком далекими, не присутствующими в данный момент. Может, ничего страшного? Обойдется? Погода слишком хорошая, чтобы умирать. Какие ее годы! В пятьдесят четыре жизнь только начинается…

На следующий день с утра моросило. Вероника поехала к доктору Брайсу опять же на велосипеде. Водонепроницаемые куртку и брюки из мягкого пластика надевать не стала – не страшно, если немножко промокнет. Понадеялась, что тучи скоро разойдутся. Голландская погода до неприличия непостоянна: сейчас моросит, через десять минут вовсю сияет светило.

Попала удачно – в очереди томиться не пришлось, доктор пригласил к себе сразу, вроде только и ждал, когда Вероника прибудет. Обычно доброжелательно-улыбчивый, он выглядел озабоченно. Ни слова не говоря, посмотрел в компьютер на ее медицинскую карту и сказал:

— Сейчас позвоню в больницу, назначу время для обследования на МРТ.

МРТ?! Как обухом по голове. Обследование на томографе – серьезная процедура, дорогая для страховщика, из-за мелочей не назначают. Вероника видела по телевизору. Вокруг пациента суетится группа медиков: укладывают на кушетку, завозят в трубу и просвечивают до самых внутренностей. Целый ритуал — это не допотопным стетоскопом органы прослушать.

Почувствовала, как вытянулось собственное лицо. Не знала, что делать, что говорить. Начинать плакать или погодить?

Кажется, тучи сгущаются не только на улице…

Доктор продолжил объяснять, обтекаемо:

— Ультразвук ничего конкретного не показал, вернее – врач не рассмотрел, в чем дело. Насчет МРТ-обследования позвоню сам. Если вы будете этим заниматься, придется слишком долго ждать.

Значит, время поджимает, отметилось в уме Вероники — отдаленно, только как факт. Доктор взял трубку, набрал кнопками номер, сказал:

— Назначьте время для пациентки, срочный случай. – Помолчал, послушал. Наверное, там спросили, что за причина срочности. Сказал: — У нее процесс в животе размером пять сантиметров.

Тут Вероника побледнела. И онемела. Вообще замерла, изнутри и снаружи.

Все, это конец – даже не подумалось, а жестко ощутилось в сознании, которое моментально разграничилось на «до» и «после». Вся прежняя жизнь осталась за чертой «до» и потеряла всяческую целесообразность, а также смысл и значение, что по-голландски называется одним словом «релевантность». А «после» — это то, что сейчас и в будущем. Только есть ли у нее будущее?

Ответ должен дать томограф. Он придирчиво разглядывает внутренности, не обманывает, не ошибается, не дает расплывчатых ответов. Значит, от его показаний зависит Вероникина жизнь. Именно так, не меньше.

Доктор положил трубку.

— Сегодня после обеда вам позвонят из больницы, назначат дату обследования, — сказал. И добавил: — Если сегодня не позвонят, завтра сообщите мне.

Завтра была суббота. Если говорит позвонить ему в выходной, значит дело серьезное. Вероника кивнула – чисто автоматически и поняла, что разговор окончен. Так же автоматически пожала протянутую руку и растерянно посмотрела на доктора. Приветливой улыбки, с которой он провожал пациентов, не возникло. Лицо напряглось, во взгляде цепкость. И сострадание. Как к человеку обреченному. Приговоренному к… ну, понятно — к преждевременной гибели в расцвете.

Плохой знак. В груди Вероники полыхнуло холодом. Здешние люди не смотрят с сочувствием на других, если нет большого повода. Вероятно, доктор утаил от нее самое главное и самое страшное, чтобы не брать на себя неблагодарную роль вестника несчастья.

Во взгляде тревога за эмоциональное состояние пациентки. Как ни старался он говорить обтекаемо, она, конечно же, догадалась, о чем речь, и подумала о самом худшем.

Это предсказуемо — по правилам психологии. Услышав о процессе в пять сантиметров внутри себя, сникают даже самые жизнерадостные оптимисты. Рак – гарантированная смерть в большинстве случаев, все еще проблема номер один для современной медицины. Удастся ли пациентке переработать новость без стресса, паники или бешенства? Не упадет ли в обморок прямо здесь? Он должен быть готов поддержать ее — в прямом смысле…

Истерить или впадать в другое неуправлямое проявление эмоций Вероника не собиралась. Она вообще не была склонна бурно выражать свое состояние – по привычке хорошее и плохое переживать внутри себя. Вот и сейчас. Стало немножко неловко перед доктором, что причинила неудобство своей болезнью, заставила звонить, сострадать. Нашла силы улыбнуться, мол — не беспокойся, Брайс, ситуация под контролем.

Побежала на улицу – хватануть чистого воздуха и освежить голову, мутная она какая-то.

Утренняя морось превратилась в настоящий дождь, но его сырости Вероника не заметила. Она не заметила бы и другого – солнца или снега. Не до погоды. Вообще ни до чего, что происходит снаружи ее тела. А внутри – неразбериха. Одна мысль: там идет процесс, от которого она может умереть. Неизвестно когда, может завтра, может через месяц. Или через год. Но умрет точно.

Безвременно.

Несправедливо.

Не хочется.

Не верится.

Сына одного оставит на свете. Роман не допишет. Следующего лета не увидит…

Почему она?!

Слезы хлынули – сами по себе, без подготовки. Смешались с дождевыми каплями, затуманили видимость. Вероника остановилась, ожидая, когда в глазах прояснится. Оглянулась в нерешительности – забыла, что собиралась делать. Невдалеке стоял велосипед, она смотрела и не понимала, для чего он. В голове – пустота, полнейший мыслительный вакуум. Мозг на перепутье: надо что-то думать, планировать, заставлять тело двигаться…

А для чего? Если все это больше не имеет значения? Если она больше не принадлежит этому миру? Если она скоро умрет?

Стояла… долго? недолго? Неизвестно. Поплакала, выпустила первое, самое жгучее ощущение несправедливости. Вроде, на душе полегчало, а в теле тяжесть — за минуту оно набрало пятьдесят килограммов обид. Очнулась, кое-как постаралась встряхнуться. Сделала пару неуверенных шагов к велосипеду. Далее пошло машинально: открыла ключом замок цепи, прикрутила ее к сиденью, отогнула вверх поддерживающий штырь. Развернула велосипед и покатила, как в туманном тоннеле, не замечая ни людей, ни машин, ни домов, ни деревьев.

Обычно выходишь на улицу и становишься участником действа, в котором всё происходит по правилам, и все друг с другом незримо связаны. Вероника ощущала себя выпавшей из общей связи. Смотрела на окружающее как зритель, со стороны.

Туманный туннель вел ее не домой, а в другое измерение — за живую черту.

Доехав до дома, Вероника окончательно уверилась, что скоро умрет и решила как следует подготовиться: привести в порядок дела, рассказать сыну, что должен делать, когда ее не станет. Показала пароль от своего счета, как открывать, снимать деньги, а также управлять сберегательным аккаунтом. Показала, где лежит небольшая сумма наличных – для срочных или непредвиденных расходов. Объяснила, как платить за квартиру, производить другие ежемесячные отчисления.

Затратила минут пятнадцать. И это все ее земные обязанности?

Странно.

А что она хотела?

Когда жила, думала: смерть – настолько значительное событие, что не замеченным не пройдет. В реальности получилось иначе. Ее уход не станет событием мирового значения. И даже не местного, голландского. Только внутриквартирного. Живет на чужбине — ни друзей, ни семьи. Кто здесь поплачет о Веронике? Кроме сына, никто.

Она исчезнет быстро и навсегда. Даже могилы в память не останется – ее кремируют и пепел разбросают.

Печально.

Что-то еще хотела сделать…

А, да — на случай возможной госпитализации собрать сумку с вещами: пижаму, зубную щетку, тапочки, белье.

Еще пять минут затратила. Села отдохнуть, обдумать. Вот, собственно, и все дела: сына предупредила, сумку собрала. Никому в тягость не будет, отойдет в мир иной тихо-мирно…

Опять странно. Еще вчера ничто беды не предвещало, а сегодня все перевернулось с ног на голову. Без предпосылок — невыносимых болей, неудачной операции или затяжной болезни.

Почему сразу умирать?

Потому что в животе процесс в пять сантиметров.

Сколько это?

Раздвинула пальцы, посмотрела – приличный размер, не отмахнешься, мол мелочь, само рассосется.

Не заметила она, как нечто чужеродное внутри образовалось. Рак именно тем коварен, что развивается без симптомов. Лишь на последней стадии появляется боль, когда опухоль дает метастазы. Человек угасает за считанные дни.

Тяжко жить и ждать собственного конца, лучше умереть неожиданно, не подготовившись, не задумавшись.

Хотя, для кого как. Недавно смотрела по телевизору. В популярном ток-шоу «Поздний вечер» участвовала девушка Ева двадцати одно года — улыбчивая, с сияющими глазами. И неоперабельной опухолью в голове. Услышав диагноз, она решила не тратить оставшееся время на жалобы, испытать как можно больше. Испытала: попутешествовала по миру, отведала экзотических блюд, научилась кататься на лошади. Написала книгу, в которой рассказала об опыте жизни с неизлечимой болезнью. По книге поставили фильм. Артистка, игравшая главную роль, сидела рядом, и Ева выглядела жизнерадостней ее. Вот самообладание и сила духа…

Зазвонил мобильный, грубо вторгнувшись в ее мысли. Вероника ожидала звонка, но все равно вздрогнула. Звонили из больницы. Ее вклинили вне очереди, обследование назначено на понедельник, одиннадцать двадцать. Деловым тоном женский голос проговорил:

— За два часа не есть, не пить, можете позавтракать чем-нибудь нетвердым, кофе с печеньем, например.

Голос звучал доброжелательно, профессионально-спокойно — персонал в больницах обучен эмоций не испытывать.

Как ни странно, именно его невозмутимость подействовала успокаивающе на Веронику. Подумала: действительно, к чему мандраж? Направляют на обследование, еще ничего неизвестно, а она уже помирать собралась.

Может, обойдется?

А пять сантиметров?

В тот день Веронике не удалось сосредоточиться ни на писательстве, ни на айпэдовских игрушках. Думала об одном, не истерично, как-то апатично. Отвлеченно. Постепенно смирилась с мыслью, что да, возможно, у нее неизлечимая болезнь, да, возможно, умрет прежде времени. А что делать? Начать биться головой об стол? Орать дурниной? Обливаться слезами от жалости к себе? Не в ее характере. Хватило ума и стойкости сдержаться.

Зачем себя изводить, усугублять состояние? Сейчас главное – без стресса дожить до понедельника, а там узнает точный диагноз. Тот, который она поставила себе, может и не подтвердиться, хотя вряд ли, все-таки пять сантиметров чего-то неположенного внутри – не шутка…

Хорошо, что она одна. Если бы имела семью, родственников, друзей, стали бы они звонить, утешать, сочувствовать — Вероника бы не выдержала. А так что ж. Мир не содрогнулся, узнав о «процессе» в ее животе, значит, не такая уж глобально-значимая проблема.

Уикэнды она проводила с другом Герардом, с которым познакомилась шесть лет назад на сайте «Планета Отношений». Он поступил мудро: обсасывать тему не стал, спросил по-деловому — что да как, да что дальше, и все. Он уже имел неудачный опыт с коварной опухолью: его предыдущая подруга Ивонн тоже безвременно, в шестьдесят два года, скончалась от рака. Как говорится, «сгорела» на глазах: болей не чувствовала до последнего момента, когда почувствовала, положили в больницу. Да поздно — через десять дней умерла, ее даже оперировать не стали.

Вот кому тяжко пришлось в эти десять дней. Ивонн происходила из богатой семьи и к несчастьям не привыкла. Жила для себя: детей не имела, работала один день в неделю – не ради денег, а чтобы от безделья не скучать. Машины меняла каждые два года. В теплые страны регулярно ездила отдыхать, в Швейцарию к подружке. Курила много. Умерла от рака печени.

Уикэнд с Герардом прошел по обычной схеме. В субботу ездили на велосипедах в гавань в рыбный ресторан «Симонис» есть морского языка, вечером смотрели телевизор, у него огромный – 150 см по диагонали. Утром выспались, позавтракали сладкими маффинами с капучино, глядя на воскресное ток-шоу. После чего устроились на лежаках в его личном садике – Герард с журналом о компьютерных новинках, Вероника с фруктовым льдом на палочке.

Жизнь текла дальше, и она, вроде, отвлеклась. Про завтрашнее обследование пыталась не думать, про близкую кончину тоже. Не верилось ей. Не наблюдала симптомов. Не может человек ни с того ни с сего взять и умереть.

Хотя… всякое, конечно, бывает. Но это «всякое» к ней не относится.

Ночь на понедельник провела беспокойно. Сны не запомнила, они являлись не стройной историей, а бессвязными урывками. Хорошо, что мертвая рыба не приснилась — это «дохлятина», к верной гибели.

С самого утра представляла в голове — как ее засунут в трубу томографа, просветят насквозь и разглядят, наконец, что за «процесс». От одного наличия его в себе чувствовала неполноценность – ни у кого нет, только у нее.

На завтрак ограничилась кружкой капучино, чтобы не засорять пищевой тракт, не затруднять работу томографу. Она вообще по утрам мало ела: половина яблока, стакан кефира — все. Без десяти одиннадцать вывела велик, надела темные очки и отправилась в больницу за смертным вердиктом, так решилось само собой.

Почему?

Потому что лучше готовиться к плохому, чтобы потом не разочаровываться.

Она уже смирилась с неизбежным, уверилась, что внутри рак, что разросся, что неоперабелен, а сколько ей осталось – объявят сегодня. Сказала себе: если перед кончиной появятся нестерпимые боли, попросит эвтаназию. На том успокоилась и погрузилась в ватную отрешенность: звуки слышала, но как-то издалека, окружающее видела, но находясь за рамками картины.

Обгоняли шустрые велосипедисты, и она думала им вслед, мол, давайте, обгоняйте, спешите: вам жить — работать или учиться, а мне торопиться некуда, я уж как-нибудь в хвосте, немного уже осталось…

Светило солнце, но хорошая погода была не для Вероники. Мир казался чуждым, неприветливым, как хозяин, который сначала привечал, потом бесцеремонно попросил освободить помещение. И она согласилась уйти, потому что ощущала себя нежелательным элементом.

Она сама вычеркнула себя из списка живых, осталось только умереть по-настоящему.

Самое обидное – никто не заметит ее ухода. Жизнь не замрет, не остановится даже на минутку почтить память. Или хотя бы вспомнить… Кто ее вообще будет вспоминать-то? Лишь один человек – сын. Хорошо, что вырос, себя обеспечивает.

Эта мысль служила некоторым утешением. Когда-то давно Вероника впала в депрессию от несчастий, тоскливые мысли подводили к самоубийству. Одно останавливало – кто сына будет растить? Теперь он взрослый. Конечно, без матери в любом возрасте остаться тяжело. Поплачет он. Потом успокоится. И пойдет дальше своим путем. А Вероника будет за ним следить и по возможности помогать — оттуда, сверху…

Так ехала она, опустив голову и устремив застывший взгляд на переднее колесо, под которое убегала красная велосипедная дорожка. Ехала, не торопясь, еле двигая ногами педали. По сторонам не смотрела — окружающее не имело к ней отношения…

Из отрешенности вывел истеричный визг шин и натужный сигнал клаксона. Вероника остановилась, вскинула голову, огляделась: кому гудели? Оказалось – ей. Она стояла посреди перекрестка, в двух метрах слева — серый «Опель». Для Вероники горел красный светофор, которого она не заметила, чем создала аварийную ситуацию.

Водитель «Опеля» не вышел разбираться или ругаться, сидел, ждал, когда нарушительница освободит дорогу. Она махнула ему рукой в качестве извинения и продолжила путь.

Случай из ряда вон. Тот перекресток — второстепенный, обычно пустующий, Вероника частенько его на красный проезжала. Большая случайность, что машина появилась с ней в одно время, в одном месте.

Вообще-то, ей только что посчастливилось: могла бы запросто под колесами оказаться, умерла бы раньше, чем услышала диагноз.

Непорядок. Надо встряхнуться. Сконцентрироваться и доехать до больницы, не подвергая опасности себя и других.

Сконцентрировалась и без происшествий доехала до следующего перекрестка — оживленного, с трамвайными путями по центру и отдельным светофором для любителей двухколесного транспорта. Здесь отрешиться от земных дел при всем желании не получилось бы: Вероника составила звено длинной цепочки велосипедистов и, когда зажегся зеленый, двинулась со всеми вместе.

Пересекли шоссе, и цепочка распалась — каждый отправился своим путем.

За низкими жилыми домами виднелся девятиэтажный больничный корпус. К центральному входу Вероника не поехала, там сутолока: такси, машины, велосипедисты, люди. Свернула направо, где парковка для руководства больницы, перед ней широкий портик — с крышей, шлагбаумом и будкой сбоку.

Под портиком — тень, которая сгустилась из-за контраста со сверкающим снаружи солнцем. Веронике тьму усугубили солнцезащитные очки. Впереди ехала машина, и она тупо отправилась следом – как недавно в велосипедной цепочке. Очнулась, когда увидела шлагбаум, опускающийся… прямо на голову! Резко крутанула руль – и чуть не упала. Зато избежала удара полосатого бревна.

Не останавливаясь, рванула дальше.

Фу-у-у… Что-то не везет сегодня, подумала потерянно. Второй раз едва спаслась от покушения на здоровье, а то и жизнь. Что это? Знак судьбы? Предупреждение свыше, мол — два раза повезло, на третий не надейся, готовься к приговору, который обжалованию или отсрочке не подлежит?

Вероника сникла. Если заранее все известно, зачем идти делать какие-то процедуры? Смысла нет. Но – пошла. В тумане полного безразличия.

Дальнейшее происходило без участия Вероникиного сознания и запомнилось слабо. Посадили перед кабинетом, дали литровую бутыль с прозрачной жидкостью, которая потом в организме будет светиться. Сказали – пить по стаканчику каждые десять минут, круглые часы с четкими арабскими цифрами висели тут же. Через час завели в крошечную раздевалку, велели раздеться до трусов. Пригласили в темную комнату, похожую на пещеру.

Одна вежливая медсестра уложила ее на кушетку, выходившую из трубы. Другая вставила в вену иглу, велела положить руки над головой. Потом обе незаметно растворились, оставив Веронику одну – ощущать себя подопытным кроликом и глядеть в мутный потолок.

Кушетка зашевелилась и плавно вошла в круглое отверстие, которое, завертелось над Вероникой, ускоряясь. Несколько раз в микрофон ей предлагали вдохнуть и задержать дыхание. Минут через десять-пятнадцать, ее вывезли из дыры, сказали одеться и подождать у кабинета с номером восемь-девять.

С пустой головой сидела Вероника в коридоре напротив указанного номера и рассматривала двери, стены. Провезли кровать на колесах. На чистейшем белье лежала женщина — глубокие морщины, по-старчески желтый цвет лица, взгляд безразличный, как у статуи. Спереди и сзади кровать везли две санитарки в белых брючных костюмах, которые кокетливо смотрелись на их молодых фигурках. Возле колонны первая девушка не успела отвернуть, и кровать врезалась в угол, несильно.

Тело больной содрогнулось. Девушка ойкнула и, улыбнувшись, извинилась скороговоркой. Женщина на кровати не пошевелилась — привыкла к чужой небрежности или было все равно? Знает ли она вообще, что существует на свете?

Не хотела бы Вероника оказаться в таком состоянии — бездвижности и невменяемости. Неправильно это. Человек должен жить и осознавать, что живет. Испытывать радость, печаль и другие эмоции. А если связь с миром потеряна до такой степени, что не знаешь – кто ты сам и кто твои родные, зачем тогда?

Недостойно это. Бессмысленно…

— А, это вы! – сказала та самая вежливая медсестра, которая недавно готовила Веронику к погружению в утробу томографа. – Я вас не сразу узнала. В одежде человек выглядит по-другому.

Села рядом.

— У вас когда встреча со врачом-специалистом?

— В четверг.

— Чтобы вы до четверга не маялись в неизвестности, наш доктор просил передать – у вас ничего, вызывающего беспокойство, не обнаружено.

Не обнаружено?! Вероника обомлела. Не поверила. Как же так… А пять сантиметров? Боль иногда? Что-то мешается там?

— А что там? – задала самый мучительный вопрос.

— Узнаете у вашего доктора, — расплывчато ответила медсестра. – Не волнуйтесь. Это неопасно.

— Спасибо, — только и нашла сил произнести Вероника. Губы сами расплылись в улыбке.

Медсестре было приятно принести добрую весть. Она улыбнулась в ответ, пожала ее руку и ушла.

О-о-х! Вероника шумно выдохнула. Три слова «ничего, вызывающего беспокойство» — как разрешение жить человеку, который уже взобрался на табуретку и надел на шею петлю. Значит, зря себя накручивала. Зря собиралась в крематорий. Значит, не рак.

Значит – будем жить!

Прилив счастья произошел — всколыхнул внутренности, омыл, и они засветились, чистенькие и здоровые. В голове веселость, как от легкого опьянения. Захотелось плакать и смеяться одновременно. Захотелось любить все человечество и каждого в отдельности. Захотелось первому встречному рассказать о своем счастье, и чтобы он порадовался вместе с ней. Захотелось делать глупости и распевать песни.

«Вся жизнь впереди – надейся и жди!».

Захотелось раскинуть руки и кружиться до упада…

Вышла из больницы и встретилась глазами с солнцем. Казалось, оно сияло только для Вероники. Оно знало о ее счастье и радовалось вместе.

Прикрыв глаза, она подставила щеки его теплым лучам. Вдохнула полной грудью. Ах, как здорово вернуться!

Оглядела улицу и снова ощутила себя активной частичкой мироздания.

Не на обочине, а в гуще событий.

Вот такие сюрпризы преподносит иногда судьба. Сегодня Вероника три раза избежала смерти: первый раз с «Опелем», второй – со шлагбаумом, третий – с томографом. Кошмарно повезло. Как никогда в жизни. Все-таки как мало надо для счастья. Только услышать, что не о чем беспокоиться.

И – чтобы сияло солнце.

Автор Ирина Лем

Семнадцать мгновений… Рассказ

                

— А-чхи! Чхи! Чхи! – раздалось за стеной спальни, и заиграла тяжелая, классическая музыка — приглушенная, но отлично слышимая в хрупкой утренней тишине.

Вероника ничего не имела бы против, если бы услышала ее не в шесть часов утра. На работу вставать в семь, и она поспала бы еще часок, но уже пробудилась — где-то глубоко в затылке и неясно. Настолько неясно, что не ощутила ни капли раздражения в адрес пожилой француженки, с которой соседствовала спальнями.

При слове «француженка» часто возникает образ некоей утонченной дамы типа Коко Шанель, которая и в старости не позволяла себе выходить на люди, не покрасив волос, губ и ногтей. Соседка же совершенно не походила на знаменитую соотечественницу: маленькая, сутулая старушка в бесформенном пальто, с растрепанными волосами, поседевшими неравномерно и принявшими непонятный, грязный цвет. Именно этими неухоженными волосами она позорила стильное звание «француженки». Жила она в Голландии давно и одиноко. С соседями не общалась по причине слабого владения языком – этот ее недостаток Вероника открыла, когда один раз поговорила, стоя на балконе.

«Поговорила» — неточное слово, так, перебросилась фразами.

Была весна, самый разгар, в саду плодовое дерево сплошь покрылось крупными, бело-розовыми цветками – прямо-таки голландская сакура. Плоды его, не похожие на вишню, но тоже красные и съедобные, появлялись в августе. Когда ветки дотягивались до второго этажа, Вероника их срывала и не чувствовала себя воровкой – все равно голуби склюют. Соседка выглянула из окна кухни, что-то коротко сказала, показывая глазами на дерево. Вероника не разобрала, из вежливости ответила – да, красиво. Соседка проговорила еще что-то, длинно и неразборчиво, на что отвечать не имело смысла. Вероника кивнула и ушла в комнату. Жить в стране и не владеть языком – это инвалидность, почему на старости лет дама не вернулась на родину?

Неизвестно.

И было бы неважно, если бы не ее неподходящий утренний ритуал: ни свет ни заря чихнуть три раза и завести оркестр, иногда с завывающим оперным голосом. Наверное, она желала подчеркнуть свое благородное происхождение, или хорошее воспитание, или музыкальное образование. Или считала по-французски элегантным просыпаться под классическую музыку и, отчихавшись, принести себе в кровать свежий капучино с хрустящим круасаном.

Потом она включала телевизор, и Вероника слышала речь – однотонной скороговоркой, в нос и с частным употреблением звука «же», которого нет в голландском. И разговаривают здесь совсем в другой манере — неторопливо, разборчиво. Но тоже картаво, на французский манер, особенно в южной провинции Брабант, который граничит с Бельгией…

Потом звонил будильник у Вероники. Его миссия заключалась не в том, чтобы разбудить хозяйку, а в том, чтобы подать знак – пора вставать. Она, не глядя, хлопала ладонью по верхней кнопке, открывала глаза и лениво потягивалась, как кошка после долгого лежания в одной позе. Руки в замок и поднять повыше. Ноги вытянуть подлиннее. Покрутить ступнями, пять раз в одну сторону, пять в другую. Прочитала недавно в русской газете — лежачая гимнастика легка и полезна, помогает быстрее проснуться, подготовить мышцы к работе.

В самый разгар упражнений по второму заходу пикал будильник, причем настойчивее. Вероника нажимала другую кнопку, сбоку, отбрасывала одеяло и вcтавала с кровати.

В тот день было русское Рождество, но в Голландии его, естественно, не отмечали. Свое, католическое отпраздновали две недели назад и уже забыли, будто и не было, жили каждодневными заботами. Елки выбросили на второй день Рождества, даже до Нового года не дали достоять. Эту местную традицию Вероника не понимала и принимать категорически отказалась. Она поставила себе задачу интегрировать в голландское общество, но чтобы встречать Новый год без елки… Нет, это заходило слишком далеко и вообще выходило за пределы ее логики.

Любая интеграция начинается с освоения местного языка. Голландский – язык корявый, говорят, по сложности уступает лишь китайскому. Многословный – есть понятия, которые на русском объясняются одним словом, а на голландском целой фразой, потому переводные книги в полтора раза толще оригинала. Есть слова, которые звучат одинаково на обоих языках, например: кучер, лампа, стул, их, кажется, еще царь Петр на родину из Голландии привез.

Хорошо детям, они овладевают языками без напряга, на слух. А когда тебе за сорок, учить что-то сложновато, даже если имеются способности к запоминанию и достаточный уровень интеллекта. Но мозги забиты воспоминаниями, эмоциями, ожиданиями, в них мало места для новой информации. Чтобы ее туда впихнуть, необходима настойчивость. Еще способность фантазировать, сравнивать, догадываться.

И помощь извне не помешает.

Помощь оказал муж Симон, который работал в библиотеке. Ежемесячно там проводили ревизию и списывали в утиль книжки, потерявшие внешний вид. Симон отбирал нужные и приносил домой, бесплатно. Самой ценной книгой для Вероники стал голландско-русский словарь – толстенный фолиант в твердых синих обложках, которые немножко протерлись внизу.

После получения вида на жительство плотно занялась языком, учила днем на официальных курсах, вечером дома по детским книжкам с картинками. Делала домашние задания, давала проверять мужу. Писала с ним диктанты, чтобы запоминать грамматику. Правильное произношение с ней лично тренировал один добрый преподаватель, когда у него выпадал свободный час.

Изучение языка состоит из четырех дисциплин: «читать», «писать», «понимать» и «говорить». Последняя – самая сложная, приходит позже всех, скорее всего из-за того, что люди стесняются делать ошибки и выглядеть смешными. Вероника не стеснялась: кто хочет, пусть смеется, а сразу превосходно овладеть чужой речью еще никому не удалось.

С мужем поначалу общалась на английском, оба владели им на бытовом уровне. Когда занялась изучением местного языка, английский вылетел из головы. Неважно. Он, как шекспировский Мавр — сделал свое дело, и может уходить. Когда понадобится, вспомним.

Сама она была неболтливой, и приходилось себя заставлять больше разговаривать, чтобы Симон указывал на ошибки. Он любил поговорить, на разные темы, в том числе о себе. Вероника слушала с двойным вниманием – вникнуть в язык и получше узнать мужа, ведь поженились они, практически не зная друг друга.

Не до того было. Оба спешили, особенно замученная неустроенностью жизни Вероника. Неустроенность проистекала по не зависящим от нее причинам. В те критические годы страна сделала резкий поворот и сменила две важнейшие вещи: название — с Союза на Россию и государственный строй – с социализма на… неизвестно что. Произошло массовое бегство граждан за рубеж, о чем ежедневно показывало передачи телевидение. Задумала сбежать и Вероника.

Познакомилась с Симоном по международному объявлению в газете. Впервые встретились на нейтральной территории, в Польше – туда ей оказалось легче приехать по турвизе. Провели вместе три дня. Замечательные. Волшебные. Как в сказке. Хоть и не походил Симон на «прекрасного принца» — на восемнадцать лет старше, тогда ему было уже под шестьдесят, роста невысокого, толстый, во рту зубов через один. Но был он последней надеждой Вероники, а последней надежде в зубы не смотрят…

Она честно намеревалась жить с ним долго и счастливо, но ни то, ни другое не удалось.

Вот принято считать, что в разводе виноваты оба. Неправильно это. Очень часто виноват один. И почему сразу – виноват? Просто захотел развестись и все.

Ее первый брак — с русским мужчиной не получился, за что она полностью брала вину на себя. Второй брак, с Симоном, тоже не получился, но на сей раз из-за его неуживчивого, корявого характера, о чем говорил тот факт, что она оказалась его четвертой женой. И то, что он многие годы не общался с единственным родным братом. И то, что у него практически не было друзей…

Если бы она знала это с самого начала, не спешила бы, поискала бы других зарубежных корреспондентов.

Но это из пословицы «если бы да кабы».

Когда узнала свой номер в списке его жен, понадеялась, что окажется его последней супругой, что он с возрастом поумнел, остепенился, стал терпимее…

Он жил в Гааге, в скромной трехкомнатной квартире, и привез туда Веронику.

Ее первое впечатление от Голландии: все люди — иностранцы, все машины – иномарки. Второе – богатейшая страна. Маленькая, уютная, ухоженная. Чистая. Цветы на каждом шагу, деревья, парки в несколько гектаров прямо посреди города. Сияющие чистотой и новизной автобусы — с затемненными окнами и кондиционерами. Даже на загруженных транспортом улицах воздух не загрязнен автомобильными выхлопами. Здания школ, госучреждений, магазинов не оскорбляют взгляд обшарпанностью или облезлостью.

На дорогах взаимное уважение и нежелание создавать аварийные ситуации. Ступишь на «зебру», ближайшая машина останавливается и ждет, не подгоняя пешехода нетерпеливыми гудками.

Вообще заметно уважение к человеку. Рядом с обычной лестницей обязательно пологий спуск для колясок и велосипедов. На перронах, остановках – выпуклости в тротуаре, которые слабовидящие люди ощущают подошвой. Автобус подъедет, опустится на передних колесах, чтобы пожилым и детям не пришлось высоко поднимать ноги. Мелочи, из которых состоит целое.

У людей расслабленные лица и неторопливые движения. Ходят по магазинам, сидят на террасах, едят, пьют, болтают, смеются. Много мужчин. Они хорошо одеты и пахнут хорошим парфюмом в отличие от русских, которые «благоухают» тремя вещами – потом, перегаром и табачищем. Женщины выглядят довольными, макияжем не увлекаются, одеты удобно, обувь носят без каблуков.

Встречая непринужденные, доброжелательные взгляды, Вероника подумала: вот страна победившего счастья. Здесь все так умно устроено, что у жителей не может быть проблем. Они не печалятся о прошлом, не страшатся завтрашнего дня. Не болеют и не умирают.

Возмечтала: вот бы влиться в эту идиллию, расслабиться, пожить по-человечески…

Первый год ее оказался кошмарным. Привыкание к новой стране – это стресс, который не зря «культурным шоком» называют. Получала его Вероника каждый день. Прежде всего от того, что не владела языком и чувствовала себя немой, от того беспомощной – ни в магазине объясниться, ни по телефону ответить, ни со врачом поговорить. Тупо смотрела в телевизор и удивлялась – неужели Симон понимает эту странную речь?

Еще стресс от неопределенности собственного статуса. Брак заключить в Голландии оказалось сложно даже со всеми ее документами, подтвержденными апостилем. Симон нанял адвоката, и тот пообещал урегулировать вопрос. Урегулирование длилось долго, двухнедельная Вероникина виза давно просрочилась, и она не знала, на каком положении жила. Адвокат уверял, что на легальном, но было сомнительно. Вероника боялась, что в один день придет полиция и выдворит ее из страны как злостную нарушительницу закона.

Переживала за сына, который остался дома с престарелым, больным дедом, Вероникиным родителем. Сыну четырнадцать – самый сложный возраст, а он без отца, без матери…

Но самый сильный стресс она получала от последней Симоновой жены, третьей по порядковому номеру. Вероника болезненно ревнивая, но думала, что мужчина, который на восемнадцать лет старше, не даст повода.

Как бы не так!

Эта третья, марокканка Фатиха, оказалась на редкость наглой, что в их национальной натуре, как потом выяснилось. Она была на двадцать лет моложе Симона и за пять лет брака «раздела догола». Да встречи с ней он имел хорошую работу, машину, здоровье. После – ничего, впридачу инвалидность.

Познакомились в Мадриде, виделись два дня, потом он уехал, оставив девушке номер телефона.

Девушка оказалась предприимчивая, названивала каждый день и, в конце концов, напросилась в гости. Приехала в Голландию и осталась навсегда, быстренько оформив брак с Симоном – тогда это делалось просто, без всяких документов и апостилей, только паспорт и все.

Через год он купил ей дом в Марокко, в приморском городе Танжер, где поселилась ее многочисленная родня. Обеспечивал их всех. Помог найти голландских женихов трем ее сестрам. Принимал ее родню у себя: вызовы, оформление виз, билеты, проживание — полностью за его счет. Когда она ездила на родину, он давал деньги на подарки. Оплачивал покупки, которые она делала по каталогам – это вдвойне дороже, чем в магазине, но лень отрываться от дивана, к тому же деньги-то не ее. И еще много вещей совершал, которые Вероника расценила бы как глупые. Одна из них – подозревал, что жена спуталась с соседом-марокканцем, но терпел. Боялся, что молодая жена его бросит.

Наверное, понимал, что его используют, но… любил, что ли. Через пять лет совместной жизни получил инфаркт левой половины мозга и парализацию правой половины тела. Лежал на больничной кровати – без понимания, без движения. Одни глаза шевелились.

Медицина здесь одна из лучших в Европе и не зависит от доходов больного, каждого лечат одинаково – и бездомного, и директора. Ну, может, только королевскую фамилию обслуживают с чуть большим вниманием.

Выходили Симона.

Долго реабилитировался, года полтора, учился заново говорить, писать, ходить. Восстановился почти полностью, лишь правую ногу при ходьбе подволакивал.

Работу, конечно, потерял, сел на пособие. Помощь оказывать не в состоянии, самому бы кто помог… Только не Фатиха. У нее-то получилось удачно: перед самой Симоновой болезнью родила от него ребенка и как раз получила заветный паспорт, а с ним право на социальную помощь. Пока муж лежал в больнице, она нашла новую квартиру и обставила ее мебелью, вывезенной из Симоновой квартиры. Он не обиделся. Более того. За ненадобностью продал машину и купил ей двуспальную кровать, стол и стулья — по старой привычке помогать.

Эту привычку и Веронике хотел навязать.

Она не проявила энтузиазма.

Европейские отцы – ответственные и любящие, но существуют границы. Вероника была не против контактов Симона с сыном, но против пронырливости марокканки и ее слишком навязчивого присутствия. Под предлогом, что «она мать его ребенка», Фатиха пользовалась бывшим, будто он был ее настоящим, только жили врозь и спали с кем хотели. Названивала ему по несколько раз в день с просьбами, которые касались, в основном, ее: помоги оформить вызов в Голландию очередной родственнице, помоги отвезти в ремонт кофейный аппарат, помоги написать открытку с поздравлениями, подскажи, что делать с любовником, который ударил, и так далее до бесконечности.

Он охотно болтал с ней по телефону, помогал безропотно, как верный раб. С ней был он дурак и тряпка, а с Вероникой — колючий, непредсказуемый. Энергетический вампир. Ей и без того тяжко, а он еще изводил мелочами: то кофе до дна не допила, то посуду мыла и шумела, то слишком много горчицы наложила на тарелку, то водку выпила залпом, а не глотками…

Зато свою бывшую прямо-таки боготворил. Упоминал при каждом удобном случае. Снег пошел, он говорит: Фатиха здесь впервые снег увидела. Проходили мимо какого-то учреждения, он говорит: Фатиха здесь на курсах училась. За ужином нет-нет, да и вставит: Фатиха вкусный кус-кус готовила. Или суп, или еще что-то.

Каждый день – Фатиха, Фатиха, Фатиха…

Эти постоянные упоминания, ее звонки, ее посещения, ее слишком заметная власть над Симоном и его слишком охотное подчинение усиливали Вероникин стресс.

Вдобавок регулярно звонила его вторая жена, от которой у него дочь Симона.

Один раз вообще произошел случай прямо-таки из мыльной оперы. Сидели вечером в субботу перед телевизором, смотрели «Комиссар Рекс». Звонок. Симон поднял, ответил, и лицо его вытянулось. Потом объяснил: звонила женщина, сказала «Меня зовут Яннеке, я твоя дочь от Герды». Герда была его любовницей лет тридцать назад, недолго, расстались из-за ее пристрастия к алкоголю и распутного образа жизни. Симон знал, что у нее позже родилась дочь, но сильно сомневался в своем отцовстве. Яннеке сказала, что больна и в тяжелом материальном положении, просила о встрече. Он согласился. Ждал ее в условленном месте, в условленный час, но она не пришла.

У Вероники голова шла кругом. Все эти бывшие жены, считавшие, что имеют право вторгаться в личную жизнь Симона лишь на том основании, что они матери его детей. Все его дети, внуки, общим числом – сколько? Точно он, кажется, и сам не знал. И все звонят, у всех глобальные заботы, проблемы, в которых потонули Вероникины – мелкие, незначащие.

Неуверенность, ревность, страхи, стрессы грызли и давили на психику. Если психика не в порядке, то болен весь организм. Вероника похудела до веса, который имела в восемнадцать лет, ей тогда одна «добрая» подружка сказала «ты тощая, как велосипед».

Напали недомогания. В спину вступила боль, которая не давала сгибаться и поворачиваться. Головокружения, тошнота появлялись ниоткуда, когда просто стояла или сидела. Как-то бежала на трамвай, ноги в щиколотках подкосились, она упала и растянулась по тротуару во всю свою длину. Лежала, глядела вслед уходившему трамваю, и так обидно стало, что он ее не подождал, что заплакала…

С тех пор частенько плаксивость нападала — признак депрессии. Ночами не спала, все думала. А когда накоротко забывалась, разговаривала во сне, ей Симон потом рассказывал.

Во сне разговаривает тот, у кого накопилось в душе, а излить некому. У Вероники двойная неудача: даже если выскажется — кто поймет?

Хотя бы тот, кто рядом, догадался бы посочувствовать, молча приласкать, она бы ему сторицей ответила. Но он ее в свое сердце не впускает, в любви ее не нуждается. Задвинул на второй план, нет на десятый – после всех своих жен, детей и внуков. Вроде, дал понять – он ее поит-кормит, должна молчать и быть благодарной. Как птичка в клетке.

Но она же человек! Полгода под прессом и в разброде — говорит то по-английски, то по-голландски, думает по-русски. Не понимает, что происходит, на каком положении находится. Еще не жена, и неизвестно будет ли ею когда-нибудь – процедура легализации затягивалась, и могло такое произойти, что попросят ее убраться восвояси. А сколько сил и энергии приложила, чтобы здесь зацепиться! Потратила последние доллары, которые собирала еще в докризисные времена. Другого подобного предпрятия ей уже не совершить. К тому же сын – один там, годы подходят, скоро в армию, а это конец…

А Симону не до нее, носится со своей бывшей, как с беспомощной, хотя у той есть все, а у Вероники ничего, живет бесправно, как бездомная кошка, прибившаяся в богатый дом — ходит на цыпочках, голову пригнула, ждет, когда ее шуганут…

Чувствовала – приближается нервный срыв и тихо ужасалась. Еще одна беда. Кто с ней, больной, будет тут возиться? Точно выпрут. Марокканка будет рада. Возможно, и Симон. Он не замечал Вероникиных печалей, круглел в районе живота и сиял от мужского самодовольства – две молодые женщины борются за его внимание.

А вдруг она вообще умрет на чужбине? Симон заморачиваться, тратить деньги на пересылку тела не станет, отдаст в крематорий и – дело с концом. И сыну ее не напишет, что с матерью случилось. Зачем? Это ради своего он готов терпеть и унижаться, а ради чужого пальцем не пошевелит…

Вероника окончательно сникла и готовилась к худшему.

Но сжалились Небеса.

Пришло разрешение заключить брак.

Получив долгожданный статус жены, первым делом потребовала уменьшения контактов с Фатихой. Хотя бы по телефону – Вероника до того была на нервах, что вздрагивала от каждого звонка. Пусть делают, что хотят, но не на ее глазах.

Симон со скрипом уступил. Телефонный террор прекратился.

Далее потекло по накатанной. Веронику включили в программу интеграции, определили на языковые курсы, после помогли найти работу. Симон сделал ей свадебный подарок — свозил на десять дней в Испанию, в приморский городок Бланез. Подарок пришелся как нельзя кстати: от горячего песка у Вероники вылечилась спина, от горячего солнца растаяла депрессия. Она часами плескалась в море, весело и беспечно, будто смывала чешую невзгод, налипшую на кожу. Попивая кисловато-сладкую сангрию в прибульварном ресторане, поедая свежезажаренные сардинки, думала: так мало надо, чтобы чувствовать себя покойно – просто съездить к морю. Вот бы еще сына удалось вытащить, и будет ей счастье…

Тот отпуск был лучшим временем с Симоном.

Вместе они прожили три с половиной года, не очень счастливо и довольно бедно, по местным меркам, конечно. К концу срока окончательно отдалились.

В первый год они еще выбирались иногда в другой город погулять по улицам, посмотреть на достопримечательности. Во второй ограничивались прогулками по гаагским паркам или по окрестным улицам. На третьем году совместные мероприятия прекратились, каждый занялся своими делами. Симон ушел на пенсию и вовлекся в местную политическую деятельность – организовал партию для пожилых и попробовал войти в городское правительство. Вероника выучилась, поступила на работу, на досуге читала голландские книги, по выходным ездила на побережье, в местечко Кяйкдайн, бродила по дюнам или сидела на лавочке, смотрела на морской горизонт. Смотреть на море – отдых душе.

Тоскливо было в русские праздники, к местным она так и не привыкла. Да какие праздники в Голландии! Ни Дня Победы, ни Восьмого Марта. Главнейший у русских – Новый год, у голландцев – Рождество, хотя большинство из них нерелигиозные. Симон в детстве посещал воскресные службы по настоянию матери Антонии, но так и не уверовал. Тем не менее ровно за две недели до Рождества расставлял на тумбочке для факса фигурки из Библии, изображавшие сцену рождения Христа — Марию, Иосифа, волхвов, двух овечек и младенца в люльке. Фигурки не отличались свежестью и были неприлично для священных изображений потерты.

На столик перед телевизором ставил столетней давности, убогое-унылое подобие елки сантиметров сорока без игрушек и огней. Единственной вещью, разнообразившей тоскливо-зеленый цвет того престарелого елочного огрызка была намертво приделанная к верхушке, тоже унылая, преклонного возраста, темно-бордовая звезда.

От одного взгляда на эту хвойную старушку падало настроение, будто поставлена она не по поводу рождения Бого-человека, а по поводу его похорон. Веронике не нравился тот безвкусный, совершенно не праздничный антураж, но не возражала, не просила сменить. Во-первых, совесть не позволяла транжирить деньги мужа — пока она интегрировалась, жила на его полном обеспечении. Во-вторых, знала, что он все равно не послушает: он урезАл их и без того скудный бюджет, чтобы положить десятку на сберегательный счет младшего сына. Или чтобы дать взаймы Фатихе, пусть и без гарантии возврата, ну и что, она же мать его ребенка…

Все их совместные годы он предпочитал свою марокканскую семью Веронике.

Последние месяцы перед разрывом он вообще съехал с катушек – оскорблял ее, орал, краснел, как вареный рак, и мелко тряс головой.

Наконец, заявил о разводе. Нашел новое жилье и, переезжая, по примеру своей незабвенной Фатихи забрал из дома все: холодильник, телевизор, стиральную машину, мебель, кровать, посуду, книги. Один голландско-русский словарь оставил.

Бедная, но независимая, Вероника вздохнула свободно и выпрямила спину, согнувшуюся от его диктатуры и придирок. Ходила по дому, впитывала тишину и не верила, что больше не услышит ни его бывших жен, ни внезапно объявившихся детей. Потому что телефон он тоже забрал и провода обрезал – из вредности.

Оставаться одной было страшновато, многие бытовые вещи надо теперь самой регулировать – справится ли?

Хорошо, что к тому времени она уже полгода работала, получала зарплату, к которой прибавились социальные выплаты, и все вместе составляло приличную сумму в месяц.

В первый же год после развода купила дорогую, полутораметровую елочку, которая очень походила на настоящую. Форма – не идеально-треугольная, а почти одинаковая по всей длине, наверху две веточки. Хвоя разной длины и густоты, на концах веток — прозрачные капельки, будто от только что растаявшего снега. В том же магазине приобрела скопом и остальное: игрушки, звезду, дождь, гирлянду из ста крошечных лампочек – все в золотом цвете. Зеленый и желтый – отличная комбинация, классическая, из моды не выходит.

Какая елка без Деда Мороза, купила и его. Русский Дед: шуба до пола, посох и белая борода. Голландский: короткая курточка, брюки в клетку, в руке лыжи, на носу очки — эдакий бодрячок-профессор. Его тут Керстман зовут. Смешно, непривычно. Ах, какая разница. Ее новая родина тоже теперь по-другому называется, что ж теперь, от лучшего праздника отказываться?

Установила профессора под елкой, включила огоньки, и повеяло родиной, покинутой навсегда. Ностальгии по ней Вероника не испытывала, но не хватало иногда приятно-хлопотливой атмосферы, которая царила по праздникам в ее прошлой жизни — еще до всех перестроек-переделок. С тихим умилением вспоминала предпраздничные заботы: где «достать» майонез для оливье, мандарины для подарков, «Советское Шампанское» для праздничного стола…

До заграницы проживала она в небольшом рабочем поселке Иваньково, втиснутом в обширный лесной массив. Поселок стоял обособленно, заброшенно, развлечений никаких. На работу жители ездили в областной центр за пятнадцать километров, досуг проводили на даче: весной торопились вскопать, летом прополоть, осенью собрать урожай и сделать заготовки. Зимой сидели по домам, ели картошку с солеными огурцами-помидорами-салатами, пили чай со своим вареньем.

Однообразное существование скрашивали праздники, которых всего пять-шесть в году, и каждый запомнился чем-то особенным.

На Восьмое Марта у Вероники с подружкой по работе Маринкой Лабович была традиция — ходили на базар. У кавказских парней со жгучими глазами и зазывными голосами покупали по веточке мимозы и дарили друг другу. Ту веточку, завернутую в хрустящую упаковочную бумагу, Вероника с осторожностью несла домой, прикрывая от мартовского мороза. Опускала в стакан с водой, ставила на видное место и целый вечер любовалась на ее пушистые, цыплячьего цвета соцветия. Время от времени подносила к носу, чтобы вдохнуть их горьковатый, свежий запах, и на носу оставалась желтая пыльца.

Пасху при социализме отмечать не разрешалось, потому что действовал лозунг «религия – опиум для народа». Тех лозунгов масса висела на видных местах: «СССР – оплот мира», «Экономика должна быть экономной», «Вперед – к победе коммунизма», что они означали, неизвестно. Но народ лозунгами не перевоспитаешь. За религиозными праздниками следили, на Пасху красили яйца в луковой шелухе все – и коммунисты, и беспартийные. После горбачевской перестройки стали открыто ходить в церковь. В Иваньково церкви не было, Вероника с куличом ездила в соседние Горелки к отцу Василию, про которого все знали, что он пьяница и весельчак, за то любили.

На Первое Мая с утра подневольно отправлялись на демонстрацию, потом добровольно – на огород.

Девятое Мая – самый трогательный праздник. Почему-то Вероника воспринимала его как личную трагедию. Иногда, когда не видели семейные, плакала перед телевизором, когда передавали фронтовые песни, или когда читали письма бойцов, не вернувшихся с войны. Самые простые слова приобретают другой смысл, когда знаешь – что с человеком случилось потом. Настроение этот день имел невеселое, хоть и назывался – День Победы. А какой ценой? Миллионов жизней… Не до радости.

На Троицу ставили в вазу березовые ветки с только что проклюнувшимися, молодыми, мягкими листочками.

Первого сентября Вероника десять лет ходила в школу с букетом астр и с подружкой Танькой Корпачевой. Школу ненавидели все, кто в ней учился, проклинали каждый день и желали, чтобы она сгорела.

Седьмое Ноября — двойной праздник: Октябрьской Революции и Вероникин день рожденья. Она привыкла, что ее день всегда выходной и особенный, ведь его отмечала вся страна. С утра опять ходили на демонстрацию, мерзли до синих губ, потом дома отогревались, сидя за праздничным столом, с гордостью наблюдая за военным парадом.

Год заканчивался обязательным показом по телевизору «Иронии судьбы». Вероника смотрела вполглаза, когда гладила жесткую от долгого лежания в шкафу, белую скатерть. Смотреть было необязательно, фильм знали наизусть, фразы из него гуляли в народе. Самая популярная «какая гадость – эта ваша заливная рыба» настолько вошла в каждодневный обиход, что стала надоедать.

Далее шла первая часть Новогоднего огонька, которую Вероника тоже больше слушала, чем смотрела, нарезая ингредиенты оливье. Те советские «Огоньки» были скучноватые, хоть и в переливчатом, новогоднем интерьере. Непременно приглашали доярок-рекордисток, которые, стесняясь камер и чувствуя себя неудобно в нарядных платьях, отвечали на вопросы ведущих Игоря Кириллова и Светланы Моргуновой. Кириллов – такой весь по-советски правильный, Моргунова – улыбчивая, в меру кокетливая и очень стройная.

Непременно присутствовали и космонавты, все как на подбор красавцы, интеллигенты, которые рассказывали – как прекрасна и хрупка Земля, когда смотришь на нее из космоса. Один как-то сказал, что ему на орбите «приснился шум дождя», из этой фразы потом сделали песню.

Беседы перемежали бравурными оперными номерами, типа «Кто может сравниться с Матильдой моей!». Выступала часто Тамара Синявская – с одной и той же песней про чернобровую казачку, которая «подковала мне коня». И наконец, подходило время эстрадных песен, которых все с нетерпением ожидали.

В те годы сумасшедшей популярностью пользовалась Александра Пахмутова – маленького роста, огромного таланта композитор. Она дружила с Юрием Гагариным и вместе с мужем-поэтом посвятила ему несколько песен. «Знаете, каким он парнем был» исполнял Юрий Гуляев — породистый, высокий мужчина с сильным голосом и печальными глазами. Песню «Опустела без тебя Земля» из ставшего потом культовым фильма «Три тополя на Плющихе» пела Майя Кристалинская — низким, грудным голосом, который проникал до самых глубин.

Много душевных песен написала Пахмутова, их пели, под них танцевали: «Нежность», «Бамовский вальс», одной из лучших Вероника считала «Мелодию». В ней слились воедино три стихии: музыка, слова, исполнение. Муслим Магомаев пел и, будто, плакал:

— Ты — моя мелодия,

Я — твой преданный Орфей…

Слово «преданный» имело двоякий смысл: он был ей предан, и он был ею предан. А в конце он кричал и умолял:

— Стань моей Вселенною!

Смолкнувшие струны оживи!

Сердцу вдохновенному

Верни мелодию любви…

Трепет пробегал по коже, и слезы наворачивались. Лет тридцать не слышала Вероника той песни, а помнила и слова, и голос, и трепет. Да, жизнь тогда была «так себе», а искусство качественное.

Выступали непременно комики: Райкин с дозированным и отцензуренным текстом, Тарапунька со Штепселем на непонятном украинском языке, Хазанов в роли студента «кулинарного училища». В зале покатывались со смеху, он заразительный, становилось смешно и Веронике.

Она мяла пюре и подавала к столу, где уже собралась семья для проводов Старого года. Наливали по рюмке белой, вкусно заедали картошкой с котлетами, оливье. Подкрепившись, расходились, чтобы не наедаться раньше времени — главная обжираловка впереди.

Без пяти двенадцать снова спешили за стол, чтобы торжественно, вместе со всей страной встретить Новый год, в котором каждого советского человека ждали «новые свершения и победы». Куранты заводили перезвон и отбивали двенадцать раз, и пока они бьют, надо успеть разлить шампанское, чокнуться, выпить до дна и загадать желание. Такая существовала примета, в которую свято верили и которая не действовала, как и множество других, например – счастливый билетик: если сумма левых трех цифр равна сумме трех правых, выбрасывать ни в коем случае нельзя! Сжевать и проглотить. И ждать счастья.

Сколько их на своем веку Вероника сжевала…

Первого января приезжал брат Володька с семьей. Вероника выставляла на стол свое коронное блюдо – голубцы, которые делала специально к приходу дорогих гостей, на пару часов захватив кухню в единоличное распоряжение.

Когда труд в радость, он не утомляет. На ручной мясорубке крутила фарш — из парной, только что с базара, свинины, побольше сочного лука туда, несколько яиц и чуть подваренный рис. Заворачивала в капустные листы, придавая форму конвертов. Укладывала равномерно в широкую кастрюлю, заливала воду, обильно посыпала протертой морковкой, которая придает сладость бульону. После закипания давала провариться минут десять-пятнадцать, выключала. Клала в бульон шматок сливочного масла – этот секрет она подсмотрела однажды у соседки по общежитию. Набрасывала крупно порезанный чеснок, от которого аппетитный дух шел по всей квартире и вытекал в общий коридор. Давала настояться, пропитаться.

Все гениальное просто – шедевр кулинарного искусства на любительском уровне готов!

Ее голубцами объедалась вся семья, в том числе Володькина собака Аманда — добрейшей души черный ротвейлер. Хозяева ее любили и откормили до такой степени, что походила на бочонок с хвостом. В машине занимала полностью задний диван, потому в поездки ее не брали — детям некуда садиться.

Володька страдал пищевым отклонением, овощей не ел, и Вероника с болью наблюдала, как он разрушал ее «шедевры» — разворачивал и поглощал лишь фарш, а капусту не ел, хотя знал, что вкусно. Чтобы добро не пропадало, листы от своих голубцов забирал и отвозил собаке — полакомить деликатесом.

Вероника хорошо помнила те семейные застолья, мелодичный перезвон курантов, легкое кружение в голове и теплую, тихую радость. Она была романтичная, поддавалась настроению новогодней ночи. Ее волшебство в том, что ожидаешь чего-то чудесного, нет – простого, человеческого, и чтобы обязательно сбылось. Девушкой мечтала найти приличного жениха. Разведенкой надеялась встретить нового мужчину. Каждый год загадывала одно и то же, и верила в сказку про доброго Деда Мороза: где-то за Полярным кругом, где вечные снега и ночь, сидит в теплой избушке дед-альтруист, готовит подарки – исполненные желания. Всем, не зависимо от возраста. Когда-нибудь он найдет время доставить их адресатам. Не в этот год, так в следующий. Неважно. Главное – верить и ждать.

И она ждала.

Шли годы, ожидания потихоньку растворились. Пришли трагические девяностые, напали несчастья — на страну, на Веронику. Мать умерла, и будто исчез стержень, державший семью. Новый год отмечать стало не с кем, голубцы готовить не для кого. Хотелось не праздновать, а плакать. Фейерверки, радостно возвещавшие приход очередного года, Вероника слушала, ворочаясь на постели и глотая комок — всеобщая радость к ней не относилась…

Ни желаний загадывать, ни мечтать о светлом будущем не имела сил. Лежала и с горечью вспоминала прошлое – обиды, неудачи, ошибки. Вот, вроде, не дура, а сколько глупостей совершила. Корила себя, поедала…

Вспоминался мельком один случай, когда занималась предпринимательством – торговала в палатке, по мелочи: детские курточки, платья, школьные принадлежности. Был неудачный день – народу на рынке мало, ходят, смотрят, не покупают. Вдруг хлынула толпа цыганок с детьми, и продавцы насторожились. К Вероникиной палатке подошла девочка лет одиннадцати. Она уже вышла из детского возраста и начинала ощущать себя девушкой. Грязненькая, в несвежем платьице, она стояла и с вожделением смотрела на белые колготки на прилавке, не схватила нагло, а стояла и смотрела. Веронике стало ее жаль. Цыганская жизнь несладкая, много ли радости у той девочки будет в жизни, а белые колготки – это сейчас ее мечта, и так она близка, так желанна… Протянула ей колготки. Девочка схватила, и, не поблагодарив, убежала. Да не нужна была ее благодарность, счастливый блеск в глазах – от него тепло.

Подошла цыганка, вероятно, мать.

— Ты хорошая женщина, — сказала. Ни карты не раскинула, ни на линии руки не взглянула. — За то будет тебе счастье. Но нескоро.

И ушла…

Ведь не обманула!

Удивительное, все-таки, существо – человек. Гнет его жизнь, корежит и ломает, а чуть отпустит хватку, он уже воспрял. Возродился. Расправил плечи и пошел дальше.

Через многие годы и перемены в жизни, на новой родине воспряла духом и Вероника. Не сразу. Ушел Симон. Приехал сын. У самой устроилось – с работой, с личной жизнью. Причины унывать исчезли. Осторожно появилось настроение жить, потом — жить с удовольствием. Ощущать себя не на обочине, а в общем движении. Просыпаться без тревоги, засыпать без страха за завтрашний день.

Снова захотелось отмечать праздники.

Большинство из старых, советских она потеряла, большинство из новых, голландских у нее не прижились. Остались два: всепланетный Новый год и русское Рождество.

Новый год она отмечала у друга Герарда, каждый год одинаково. Здесь в ночь никаких сложных блюд не готовят, подают тарелку со сладкими шариками «олиболами» — их в декабре можно купить в любом магазине или специальной уличной лавке. Герард предпочитал делать сам — так вкуснее. Покупал специальную муку, изюм, замешивал, ставил в теплое место подходить, накрыв крышку полотенцем – прям как опытная хозяйка. Круглой ложкой для мороженого загребал тесто, бросал во фритюрницу. Шарики прыгали в масле, шипели и кувыркались, обжариваясь со всех сторон.

С сахарной пудрой – объедение!

Калории, конечно.

Это жестокий закон, который никому еще не удалось обойти или обмануть: все, что вкусно – вредно для здоровья.

Ничего, раз в год можно позволить себе наесться сладостями до отвала.

По телевизору весь вечер передавали веселые американские комедии и выступления местных комиков. Центральный канал транслировал в прямом эфире концерт с площади Де Дам в Амстердаме. Народу всегда – не протолкнуться, не зависимо от погоды. За несколько секунд до двенадцати на огромных световых часах появлялись убывающие цифры, и ведущие вместе с тысячами зрителей начинали обратный отсчет – десять, девять, восемь…

Герард разливал шампанское.

Когда на часах загорались два ноля, площадь взрывалась дружным, радостным «ура-а-а!». Пушки грохотали, запуская фейерверки – новогоднее Ватерлоо.

Люди на площади ликовали, целовались и пили шампанское. Герард с Вероникой чмокались губами, чокались и пили до дна.

Минут через пять начиналось Ватерлоо на улицах Гааги.

Снова наполняли бокалы, выходили посмотреть, сфотографировать звездные фейерверочные россыпи. Однажды стоял такой туман, что ни на одном фото фейерверк отчетливо не получился.

Первого января у голландцев традиция – окунаться в море. Традиция немножко похожа на русскую — купаться в проруби на Крещение. Окунаются здесь массово, по сигналу организаторов, ровно в двенадцать часов дня. Каждый год десять тысяч смельчаков, местных «моржей», собираются на пляже Схейвенинген, и, переступая с ноги на ногу от холода и нетерпения, ждут сигнала. Чтобы они не замерзли раньше времени, организаторы бесплатно раздают горячий кофе и патриотичные оранжевые шапки с помпонами. Оранжевый – цвет нидерландской монархии.

Традиция не для Вероники. Что за радость на студеном ветру раздеться до трусов и купальников, и оголтелой толпой нестись к морским волнам — температурой как из холодильника? Нет, лучше, сидя на теплом диване с чашкой капучино в одной руке и хрустящим олиболом в другой, смотреть на них и улыбаться…

Сегодня седьмое января. План такой. Сходит на работу, вечером нальет шипучего белого вина, чокнется с профессором Керстманом и будет попивать — глядя в телевизор. Сегодня очередной выпуск программы «Все, что тебе нужно, это любовь», идея которой проста и трогательна, вполне в духе Рождества: соединить любящих людей, которые вынуждены жить в разлуке. Девиз программы: «В Рождество никто не должен оставаться один». Очень по-добро-самаритянски. Зрители в зале плачут от умиления. Вероника плакать не собирается, посмотрит, порадуется за других.

Непривычно суровая для Голландии погода стоит, даже снег выпал позавчера. На автомобилях и крышах домов в свете фонарей сверкают снежные шапки. Очень возможно, что гололед. Вопрос: ехать на работу на велосипеде или отправиться пешком? Общественный транспорт не рассматривается – он с пересадками, дорогой и долгий.

Надела зимнее пальто из кашемира с искусственным меховым воротником — натуральный здесь не в моде, спустилась ко входной двери. Открыла, и пахнуло щипким морозцем.

Вывела велосипед.

Выезжая на проезжую часть, слишком резко вывернула руль. Колеса заскользили и…

Шмяк!

Шлепнулась вместе с велосипедом на левый бок: он – со звонким железным дребезгом, она — с глухим звуком зернового мешка. Хорошо, перчатки заранее надела, пальцы не стесала. Они необходимы ей целые –для работы. Левый локоть заныл. Не обращать внимания, сам пройдет.

С велосипеда она падала редко, но раз в год обязательно. «Падучие» происшествия обходились без опасных для жизни повреждений. Царапины и синяки — ерунда, однажды подбила коленку, неделю ходила, как в детстве, с болячкой. Сегодня в общей сложности третий случай… нет, четвертый, уточнила, пока поднималась.

Все случаи отлично запомнились. Впервые упала, когда только купила свой первый велосипед, а про сумки на багажник как-то не подумала. Съездила в дешевый супермаркет «Лидл», накупила два пакета провизии, повесила на руль с двух сторон. На повороте сумки завихляли, повели за собой руль. Вероника потеряла баланс и рухнула вместе со всем хозяйством. Первый раз в жизни попала в откровенно дурацкое положение, растерялась. Раскорячилась на асфальте, не знала, за что браться – за сумки, за велосипед или самой сначала подняться… Проезжавшие мимо водители смотрели, как на идиотку. Она и сама себя так обозвала.

Второй раз — натолкнулась на впереди ехавшего велосипедиста, которому срочно потребовалось поговорить по телефону, и он резко встал посреди дорожки.

Третий раз въехала на полной скорости — четырнадцать километров в час в зад автомобиля, который нагло подрезал ее на дорожной ротонде, проскользнув вперед, но внезапно остановился, пропуская пешехода…

Так, посмотрим на происшествие позитивно: если верить ее личной статистике, падение с велосипеда в этом году больше не грозит.

А без велосипеда грозит — на дороге лед, чистый, ровный и блестящий. В нем, как в луже, отражались уличные фонари, желтые, длинные, похожие на французские батоны-багеты.

Негативная сторона вопроса – до работы придется идти пешком.

Ничего негативного, уже ходила, когда отдавала велосипед в починку по причине дырявой шины. Почтовое отделение ее, в принципе, недалеко: миновать две автобусные остановки, свернуть направо, через мост и первая улица налево, Ряйнкенстраат называется. На велосипеде — минут восемь, спокойным шагом – двадцать.

Посмотрела на часы. Восемь. Начинала в полдевятого.

Успеет.

Отряхнула пальто, оглядела переднее колесо – не согнулось ли восьмеркой. Не согнулось. Удачка. Вернула велосипед домой, сама отправилась в путь. Глядела под ноги, старалась обходить стороной едва припорошенные снежной пудрой, гладкие места, на которых легко поскользнуться.

Темно, как в полночь. По скользкому шоссе ползли осторожные машины, и бегали солнечные зайчики включенных фар. Уличные фонари услужливо освещали Веронике тропинку на тротуаре, протоптанную предыдущими пешеходами.

Миновала памятное место, сразу за супермаркетом «Алберт Гяйн» — здесь ее прошлой осенью остановила полиция. Вероника ехала к Герарду, вечером. Увидела впереди агента с поднятой рукой, не поняла – ей знак остановиться? За что, за превышение скорости, что-ли? Оказалось – за нерабочую переднюю фару. А Вероника и сама не знала, не обращала внимания — фонари кругом, фара не требовалась. Получила штраф 43 евро. Легкий способ придумала полиция для пополнения бюджета…

Прошла полпути, посыпал снег — как знал, что сегодня русское Рождество. Здорово! Создал настроение. Лично ей.

Местные жители, избалованные мягким морским климатом, холодов не любят. Если зимой облака толпятся, и температура падает ниже плюс пяти, они укутывают шею в шарфы, будто очутились на Северном Полюсе. Первая фраза, когда входят с улицы в помещение – «Холодно, а?».

А Веронике не холодно. Нормально. То, что они называют «зимой», в России – «неглубокая осень». Почти беспрестанно идут дожди, а солнце, если и появляется, светит холодно, отчужденно. Кругом сплошная мокрота и унылая одноцветность, от чего к концу января некоторые ментально ослабленные граждане заболевают сезонной депрессией. Им советуют посещать солярий: искусственный ультрафиолет подкрасит кожу, простимулирует производство витамина Д и вернет радость жизни.

Веронике солярий не требовался, от сырости и серости она в депрессию не впадала. На мороз и снег не жаловалась, они тут редкие гости — «белая» зима происходит, по статистике, раз в семь лет. Теплых шарфов, зимних сапог не покупала – часами стоять в ожидании общественного транспорта нет нужды. Автобусы, трамваи ходят строго по расписанию: через семь минут в часы пик, через четверть часа в остальное время.

Свернула на Ряйнкенстраат, заметила – небо между домами заголубело.

Почта располагалась в глубине магазина, где продавали всего понемножку: книги, журналы, канцтовары, сигары-сигареты, табак для самокруток. Магазин принадлежал мужчинам-геям: Петеру и Лео. Они познакомились лет пятнадцать назад, когда работали в больнице, почувствовали симпатию друг к другу, решили вместе жить и заниматься предпринимательством. Организовали фирму «Парнишки», и в лучшие времена имели пять магазинов, один из которых в Амстердаме. Но что-то у них не пошло, разругались. Постельными партнерами быть перестали, а деловыми продолжили. Магазин в Амстердаме и еще один продали за долги, сосредоточились на трех оставшихся — в Гааге и Делфте.

Петер — высокий, с усами, лысый, симпатичный. Лео – ростом пониже, фигурой посубтильнее, тоже с усами и лысый. Непьющие, интеллигентные. Обоим под сорок — самый плодовитый возраст, а детей не будет. Вероника жалела: такие красавцы пропадают. Геями стали, возможно, от того, что стеснительные, не нашли подходящую пару. Эх, отправить бы их в Россию – отбоя бы не было от невест. Русские женщины быстро перевоспитали бы их из гомо в гетеро…

До приезда в Голландию Вероника геев никогда не видела и слова такого не слыхала. Просветил Симон. В первый же день сказал ей: здесь другой уклад, ничему не удивляйся, привыкай. Показывал в телевизоре на артиста или ведущего, говорил: это — певец, это юморист, это гомо. Говорил без малейшего презрения или насмешки, нейтральным голосом.

Буквально через месяц произошло и первое знакомство. Чтобы не висеть финансово на шее мужа, Вероника устроилась уборщицей в домах. Первыми хозяевами ее стали… две лесбийские женщины. Оказались милейшими созданиями! Просто чудо, что за люди. Глава семьи Анетт, высокая, крепкая дама, была художницей. Ее абстрактные картины выглядели непонятно, а нормальные получались хорошо. Ее подруга Доротин, маленькая, некрасивая, с четкой дикцией, преподавала в начальной школе.

Анетт имела слабость к русским. Раз в год, вместе с коллегами-художниками ездила в Россию с благотворительной миссией — расписывать жизнерадостными картинками стены в детских больницах. Отзывалась о людях с теплотой. Назвала свою собаку — желтую лабрадоршу, добрую и глуповатую, русским именем Люба. Пригласила Веронику на работу потому, что прочла в объявлении «русская женщина ищет…». Она у них три года проработала, вспоминала с теплом.

Потихоньку Вероника вникла в историю вопроса. Еще двадцать лет назад гомосексуализм считался здесь психической болезнью, лечение которой возмещали страховщики. Сейчас его объявили нормой. Как гимн освобожденного гомосексуализма и лесбиянства проводятся ежегодные гей-парады на каналах в Амстердаме. Гей-парад – это, прежде всего, праздник, бразильский карнавал по-голландски, здесь допустимы и перья, и крылья, и канареечные цвета. Лозунг: неважно, кто ты, важна внутренняя свобода. Смелость показать всем, что ты – другой. Ради веселья, участвуют и традиционно ориентированные граждане.

Посмотреть на переодетых женщинами мужчин и на целующихся девушек собирается до четверти миллиона любопытных из разных стран.

Переодеваниями они занимаются раз в год, а в обычной жизни выглядят обычно. Некоторые их представители обладают лидерской харизмой. В 2002 году один политик, тоже, кстати, лысый и симпатичный – Пим Фортайн такую популярность получил в народе, что чуть главой государства не стал. Его незадолго до выборов ликвидировали, прямо у телецентра, где он давал интервью, последнее в своей жизни.

Голландия вздрогнула: второе политическое убийство за всю историю страны. Первое произошло четыреста с лишним лет назад, когда застрелили основателя королевской династии Нидерландов Виллема Оранского. Убийцу его подвергли жесточайшим пыткам и казнили. Убийцу Фортайна судили толерантно: приговорили к восемнадцати годам, через двенадцать он вышел на свободу.

Официальная политика: геев не трогать, они – тоже люди. Чего никак не поймут иммигранты из мусульманских стран и выходцы с Африканского континента. Они к европейской толерантности не привычные, на бытовом уровне портят жизнь гомо-соседям, потихоньку выживая: то дверь фекалиями измажут, то стекла в машине разобьют. Честно сказать, и собственные граждане не всегда встречают их с открытой душой, несмотря на требования правительства. Кстати, главу его — премьер-президента Марка Рютте тоже подозревают в гомо-наклонностях: ему за сорок и неженат, ни разу с женщиной в интимной беседе не сфотографирован. Но он ни разу не признался.

Да, трудно быть геем, даже в такой просвещенной стране как Голландия. Свобода свободой, но лучше не ходить им по улице «рука в руке», тем более не целоваться, чтобы не провоцировать тех самых — нетолерантных. Многие из них не афишируют себя, опасаясь оскорблений и неприятия. Живут двойной жизнью, от того страдают.

И напрасно, подумали на телевидении и сделали передачу «Выхожу из шкафа» — по великобританскому образцу. Молодые люди обоих полов сообщают свой самый большой секрет друзьям и родителям, заодно всей стране.

Друзья реагируют почти всегда позитивно, с родителями проблема. Радости на лицах не наблюдалось. Ни один не крикнул с энтузиазмом:

— Ах, какое счастье, ты гей!

Сначала минута молчания. Потом удивление, неверие или слезы. Потом до родителей доходит – их снимают, надо вести себя подобающе. Улыбаются сквозь слезы, обнимают дитя. Действительно, чего расстраиваться? Гомо – диагноз несмертельный. Их ребенок остается их ребенком, кем бы он себя ни чувствовал внутри: мальчик, девочка – в принципе, неважно, лишь бы был счастливым. Или – было? Ой, что-то путаница…

На собеседовании Петер спросил Веронику — как она относится к гомо. Ответила «нормально». А как еще относиться? Она уже научилась распознавать их по малозаметным деталям, жестам и замечала на каждом шагу: в магазинах, на улицах, в Макдоналдсе, в кафе. Да что далеко ходить, в парикмахерской рядом с ее домом работают два гея и женщина. Кстати, парни стригут лучше.

Что ж теперь, начать презирать людей только за то, каким образом они занимаются сексом? Да кому какое дело!

Гибкий Вероникин ум без труда усвоил местный менталитет, и она уже вместе с согражданами возмущалась недавним случаем дискриминации по сексуальной ориентации. Случай произошел во Франции. Разгорелись страсти по поводу нового закона, разрешающего заключать однополые браки. Странно. Франция — самая прогрессивная европейская держава, всегда отличалась свободой нравов, и вдруг демонстрации против гомосексуалов. Они, между прочим, запоздали с законом, в Голландии давно разрешено заключать такие браки и усыновлять детей.

На почве анти-гомо настроений в Париже избили гея из Амстердама. На телевидении энтузиазм — ура, нидерландский гражданин в европейские новости попал! Он стал здесь героем дня, а во Франции – символом борьбы за права сексуальных меньшинств. Именно его портреты с синяком под глазом и выбитым зубом несли сторонники однополой любви, выступавшие в поддержку закона.

Его пригласили на самую популярную передачу в прайм-тайм «Мир крутится дальше», в смысле – жизнь продолжается. Парня зовут Винфред, около тридцати, одет по последней, парижской, естественно, моде. Лицо еще в синяках и царапинах, но он не унывает. Сидит, улыбается, рассказывает о происшествии с юмором и очень откровенно.

Вышли они с другом из кафе для геев, которое посещали регулярно. Были выпивши. Немного. Ну, расслабились — Париж, любовь и все такое. Только хотели подарить друг другу прощальный поцелуй, как он получил сзади по голове. От кого – не видел. Упал, стали его ногами бить. Хорошо, подоспела полиция. Его партнер пострадал меньше, видно во Франции тоже не принято бить женщин.

Заключительная фраза Винфреда вызвала в студии бурю эмоций и поддерживающие аплодисменты:

— Не понимаю, что произошло с людьми. Живу в Париже десять лет, никогда не сталкивался с насилием. Французы – замечательные любовники, но жуткие гипокриты.

Для справки: гипокриты – те, кто говорит одно, а делает другое, часто именно то, против чего публично выступает. Что ж, повезло ему через столько лет разобраться в их истинном характере. Порядком помятый, Винфред ни отвращения, ни злорадства не вызывал. Вслед за публикой в студии Вероника прониклась симпатией к этому гею, попавшему под горячую руку французского пролетариата. Парень – жутко обаятельный. И так мило кокетничает…

За что его ненавидеть? Только сочувствовать. Все-таки, несчастные они. Гонимые. Живут в мирное время, а как на войне — с постоянной оглядкой и вечной неуверенностью в глазах. Стоит ли ради такой жизни «выходить из шкафа»?

Кроме тех двух лесби Анетт и Доротин, Вероника с геями близко не сталкивалась. Когда поступала на работу, беспокойство имела: одно дело наблюдать со стороны и умиляться, другое дело – работать бок о бок. Ее еще Симон предупреждал, что с гомо трудно общаться, они в пограничном состоянии ума, непредсказуемые.

Очень скоро Вероника утратила прятавшиеся в душе предрассудки. Как начальник, Петер ее устраивал. Время от времени работники почты собирались у него на квартире на производственные совещания, ели, выпивали. В нерабочей обстановке он любил поюморить, выпивши, называл себя тетя Петер.

Лео тоже неплохой, хотя его холерический характер действовал на нервы. Когда он брал выходной или уезжал в отпуск, коллектив отдыхал. Но был он незлобивый и веселый, к тому же второй босс, ему прощались недостатки.

Вероника постепенно уяснила, что стать гомо невозможно. Они действительно такими рождаются – с женственными жестами, интонациями в разговоре. Они ведут себя и думают не совсем как мужчины. Охотно болтают на женские темы, например, в каком магазине лучше покупать белье – в Хюнкенмёллере или в Байенкорфе. Конечно, чисто женские предметы им ни к чему, но их достоинства и недостатки обсуждают со знанием дела.

В женском коллективе хозяева чувствовали себя свободно, безопасно. Петеру ничего не стоило сказать сотруднице, которая с утра выглядела невеселой:

— Вис, ты чего хмурая, климакс замучил?

На мужика бы она огрызнулась, а на гомо невозможно обижаться, он свой.

В стрессовых ситуациях они поступают чисто по-женски — нелогично, даже истерично. Петер однажды явился возбужденный, что случалось нечасто. Рассказывает: ехал по трассе, задумался, другую машину ненароком подрезал. Тот водитель его обогнал и средний палец показал, чем обидел до глубины души.

— А ты бы ему тоже показал, — сказал Лео.

— Да я не успел — ответил Петер, чуть не плача – высокий, широкоплечий мужик. В пальцах дрожит сигарета. – Он сразу газанул и умчался.

И глядит нахохленно, в глазах целая история – обидели ни за что, он готов был обидеть в ответ, да не получилось…

У геев никогда ничего просто не бывает, в том числе в личной жизни. Любят драму, любовные треугольники закручивают еще те. Хозяева «Парнишек» состояли в сложных отношениях. Прежде, когда Петер работал в больнице медбратом, он жил с геем старше себя, Томом. Том был раньше женат и даже имел ребенка. Потом понял, что всю жизнь занимался не тем, чем хотел, а только следовал традиции.

Когда сила традиции в Голландии стала ослабевать, Том переквалифицировался в гея, причем пассивного. Такие зигзаги человеческой психики Веронике было понять трудновато. Ну ладно, сказано же – не удивляться. Так вот, Том и Петер нашли друг друга и прожили вместе года два.

Потом Петер встретил Лео, который помоложе и посимпатичнее, влюбился. Бросил старого любовника, начал жить с новым. Но и Тома не забыл, сделал своим доверенным лицом, первым после Лео. Том помогал по делам бизнеса — забирал выручку, замещал отсутствующего работника в магазине, ездил закупать товар. Когда Петера прижала налоговая – всякую, поступившую на счет, сумму списывала за долги, он стал пользоваться банковским счетом Тома.

Простил ли тот измену или нет — неизвестно, но с удовольствием остался при деле. Он получал пенсию по выслуге на стройке и частенько заходил в магазин, когда выгуливал собаку. Вероника замечала, каким голодным взглядом Том провожал посетителей мужского пола, наверняка еще надеялся найти пару. Держал себя в порядке: одевался аккуратно и чисто, пользовался кремом.

Такой вот треугольник. Но и он не окончательный. Семейная идиллия Петера и Лео продолжалась недолго. Они крепко разругались, хотели продавать бизнес, чтобы поделить деньги и разойтись по разным сторонам. Но, видно, жалко было разрушать дело, в которое оба вложили силы и душу. И немалые кредиты, которые следовало отдавать. Каким-то образом восстановили отношения. Деловые. А в личной жизни каждый отправился своим путем.

Разошлись очень прилично — Петер свозил Лео в прощальный отпуск на острова Зеленого Мыса, по-голландски называются Капвердия. Вероника никогда не слышала о таких, спросила «где находятся»? Петер сделал задумчивые глаза, ответил «где-то на юге». Вот люди, летят в отпуск и совершенно не представляют – куда занесет их самолет.

Ах, неважно. Они с воодушевлением рассказывали, как прекрасна природа и дешева еда в Капвердии. Отлично отдохнули, выяснили отношения и с новыми силами вернулись к обязанностям боссов.

Петер съездил в Венгрию и познакомился там с молодым парнем Ласло. Приглашал его к себе, и один раз привел на производственную вечеринку в гейский бар. Почему в гейский? Потому что гомо предпочитают тусоваться в отдельных заведениях – подальше от не толерантно настроенного пролетариата.

Вечеринку устраивали в честь десятилетия основания фирмы «Парнишки», первый круг шел за счет юбиляров, потом каждый платил за себя. Там Вероника впервые попробовала текилу. Оказывается, ее надо пить по правилам: насыпать соль на руку, слизнуть, махнуть стопку текилы, закусить лимоном.

Ласло из Венгрии оказался милым, общительным парнем, поболтал с Вероникой на ломаном английском. Сказал, что ему очень нравится Голландия, что когда-нибудь он хотел бы иметь семью и детей. Как потом шептались работники, Ласло регулярно наведывался к Петеру, да и тот частенько ездил проведать новую любовь, иногда только на выходные. По возвращении восхищался Венгрией – там пиво дешевое и многих сортов, а столица – это, собственно, два города Буда и Пешт, разделенные рекой, соединенные мостом. Народ приветливый, к гомо относится без предубеждений.

А Лео досталась та же судьба, что и Тому. Они, кстати, сдружились, ходили друг к другу в гости на обед. И ничуть не обиделись на Ласло, наоборот, тепло приняли в семью, будто молодую жену в гарем, без ревности. Так треугольник превратился в многоугольник. Не исключено, что к нему добавятся новые углы, потому что, по статистике, однополые пары распадаются чаще разнополых.

В их личные дела магазинный персонал, состоявший исключительно из… если сказать «нормальных», не обидятся ли гомо?… или выразиться нейтрально — из гетеросексуалов… нет, звучит как научный термин, который в быту не употребляется.. сказать обтекаемо: персонал состоял из не-гомо… нет, не звучит…

Короче, персонал относился к начальникам терпимо и обсуждал их семейные загогулины втихаря, со снисходительной улыбкой. Неважно – кто, кого и как любит, лишь бы зарплату вовремя платили.

Точно так думала и Вероника.

Не заметила, как дошла до магазина. По русской привычке – потопала перед входом, обивая снег, поздоровалась с теми, кто явился раньше. Перебросились парой фраз: «снег пошел», «пять минут назад не было», «с велосипеда упала, пешком пришла», «скользко?», «скользко».

До открытия оставалось минут семь, работники собрались в кружок – выкурить по сигарете, обменяться новостями или планами на день.

Это ежедневный ритуал, который сплачивает коллектив, и хозяева непременно в нем участвовали. Сегодня слово держала Рит, самая толстая дама из персонала. Веронику удивлял один вопрос: между стеной и прилавком – узкий проход, как удавалось расходиться двум продавщицам, когда одной из них была Рит?

Она приезжала с другого конца города на мопеде — не зависимо от погоды и времени года. Возможно, в молодости она была миловидной, но сейчас лицо портили выпирающие щеки, казалось – она заложила туда два пончика. На спине и боках столько жира, что руки торчали в стороны. На кистях рук цвел пышный, розовый псориаз, который не поддавался полному излечению: когда затухал, превращался в бледные пятна, когда разгорался, походил на шершавые наросты. Несмотря на щеки, жир и псориаз, Рит вот уже два десятилетия жила душа в душу с мужем, за которого вышла то ли в шестнадцать, то ли в семнадцать лет.

Последнее время она ощущала неудобства, связанные с перевесом, и пыталась худеть. Странным способом: днем пила густую смесь для потери веса неаппетитного коричневого цвета, а к вечеру, по ее собственным словам, ощущала такой голод, что не выдерживала и заказывала шаверму на дом. Да, на шаверме, конечно, «похудеешь».

Рит рассказывала про недавний отпуск в Египте, показывала фотографии на мобильнике.

— Повезли нас в Люксор пирамиды смотреть. Человек двадцать туристов посадили в автобус, пять автоматчиков. Доехали хорошо, без инцидентов. Здесь я у пирамиды стою. Здесь муж вылезает из бассейна, — прокомментировала она. Муж в плавках выглядит отлично — совершенно не расплылся, в отличие от жены. – А здесь единственное облачко, которое мы видели за все время пребывания в Египте. – Облако не похоже на облако, так – жидкий клочок ваты на синем фоне. – В Египте хорошо — каждый день солнце. Не то, что в нашем «лягушатнике».

«Лягушатником» они ласково называют собственную, часто поливаемую дождями, страну. Название, конечно, шутливое, любовно-ироничное. Всем бы жить в таком комфортабельном «лягушатнике»! Русские люди, не избалованные бытовыми удобствами и социальными привилегиями, жили бы — не тужили, не смели бы жаловаться.

А голландцы всегда найдут, о чем поворчать. Погода им вечно угодить может — то снег неожиданно пойдет, то дождь нечаянно нагрянет. Но это мелочи. Вот другой пример. Какой-то престарелой даме не удалось войти в автобус, потребовалась помощь. Случай попал в городские новости, посыпались жалобы: высокие подножки у автобусов, старикам, инвалидам и детям тяжело заходить. Власти прислушались, запустили автобусы, которые при остановке услужливо оседают на рессорах.

Еще что?

Много чего. Например — почему в поездах до сих пор нет интернета? Несовременно. Люди едут полтора часа, теряют время, которое заняли бы чем-нибудь полезным – работой, учебой или чтением.

Жалобу признали обоснованной, учли. Теперь интернет везде, где человек задерживается более чем на пять минут, и даже кафе предлагают бесплатный вай-фай — для привлечения клиентов.

Еще проблемы есть?

Конечно! Почему трамвай опоздал на одну минуту, почему на перроне нет дорожки для слепых, почему не предупредили о наступлении шторма, почему скорая приехала не через девять минут, как положено по регламенту, а через одиннадцать?

Вот нытики, честное слово. Особенно насчет скорой. К Вероникиной матери она два часа ехала, будто специально ждала, когда ту инсульт прикончит…

Ворчливость сидит в их натуре. Веронике поначалу было смешно и невразумительно — что они возмущаются по мелочам? Нам бы их проблемы! Потом догадалась: они живут другими категориями, не приучены терпеть неудобства под каким бы то ни было предлогом – лишь бы не было войны и тому подобное. Правительство на то и поставлено, чтобы прислушиваться к мнению простого человека, удовлетворять нужды.

Социальная модель: не народ — для государства, а государство — для народа.

От граждан многое требуется в ответ: не сорить на улицах, не нарушать на дорогах, не уклоняться от налогов, не ущемлять права других — короче, соблюдать законы и вести себя прилично. Такой вот взаимный договор.

Почта была первым местом, где Веронике пришлось работать не с компьютером, а непосредственно с клиентами. Долго приспосабливалась. Она человек советской эпохи, тогда продавец был хозяин положения: захочет – нагрубит, захочет – обслужит вежливо. Последнее редко. В Советском Союзе торгаши чувствовали себя небожителями, которым доступно то, что недоступно простым смертным — дефицит. Жаловаться на их обслуживание не имело смысла: только пикни — обгавкают, и уйдешь ни с чем.

В Европе другая организация торговли, по принципу «клиент всегда прав, даже когда неправ». Вероника — сама по себе спокойная, но и ей приходилось сдерживаться, когда покупатель требовал то, что не полагалось по правилам. Однажды получила урок мастерства от Лео. Клиентка просила продать одну марку, а они под одной не продавались, только набором в десять штук. Она говорила, что десять ей не нужны — письма посылает раз в год, и продолжала настаивать. Лео чуть ли не четверть часа ей объяснял, что «очень хочет, но не может выполнить просьбу», повторял одно и то же — каждый раз другими словами. Не посмел не то, что нагрубить, даже голос повысить.

Подглядывая за другими, Вероника училась обслуживать клиентов. В «обслуживание» входят две заповеди: «не нагруби» и «будь компетентным». Первая далась легко, на вторую потребовалось время -освоить операции, которые не только по почтовой теме. Кроме приема-выдачи посылок и заказных писем, продажи марок и отсылки факсов, здесь принимают наличку от клиентов, открывают банковские счета, регистрируют и переписывают на другого владельца автомобили, выдают студенческие проездные абонементы, продают подарочные купоны для магазинов и в кинотеатр «Патей», обменивают евро на другую валюту, проводят рекламные акции… Всего не перечислить.

В конце дня надо подсчитать поступившие деньги, а это порой более ста тысяч, разложить купюры по достоинству, сформировать пачки по сто штук, убрать в сейф — за ними завтра приедут инкассаторы.

Такой объем информации невозможно впитать за два месяца испытательного срока, тем более на чужом языке. А Веронике, к тому же, под пятьдесят. Но — поднатужилась, снова взяла напором. Прошла курсы на компьютере. Перед экзаменом зубрила, делала записи, несколько раз повторяла тесты. Сдала с первого раза, что удалось не всем работникам-голландцам.

Секрет удачи – в целеустремленности и любви к делу. То, что делаешь с охотой, получается лучше всего.

Веронике нравилось на почте. Работа интенсивная, порой не удавалось на минуту присесть, зато скучать не приходилось, и каждый день приносил что-то свое.

Постепенно втянулась в рутину: поздороваться, спросить – чего хотят, объяснить — если что непонятно, спросить – если самой что непонятно, назвать цену, назвать сдачу. Сплошное напряжение голосовых связок. Столько разговаривать Веронике в жизни не приходилось. Зато в разговоре совершенствуется язык.

Интересно было — развиваться, осваивать новые вещи, общаться с разными людьми. Некоторые, узнав, что она русская, смотрели с недоверием. Большинство — доброжелательно. Один мужчина в возрасте рассказывал, как юношей попал в немецкий лагерь, там были молодые девушки из России, он с одной познакомился, звали Катя. Регулярно заходила пожилая русская женщина, которая после войны вышла за голландца и на родину не вернулась, она посылала двухкилограммовые пакеты подружке в Японию. Приходила отправлять заказные письма средних лет американка — в цивильном, но ее спецподготовку выдавала прямая спина и по-армейски четкие ответы «Йес, мэм», с ней Вероника вспомнила свой подзабытый английский.

Единственное, что НЕ получилось — интеграция в рабочий коллектив. Опять же, как в случае с Симоном, не по ее вине. Очень старалась, но…

Здесь чужаков не любят, не доверяют им, не считают равными себе. Это в России к иностранцам относятся с пиететом, как к высшей расе, в Европе наоборот. Открыто их не презирают, но и своими никогда не признают, как ни старайся. Потому мигранты сбиваются в этнические группы — так легче выжить.

Тут постоянно твердят: приезжающие должны интегрироваться. Совершенно верно, никто не спорит. Только существует одна маленькая деталь, о которой почему-то никто не вспоминает — местные должны дать им эту возможность, потому что интеграция идет с двух сторон. В одиночку ни у кого не получится, даже если будешь очень стараться стать как они — выучишь голландский язык, начнешь килограммами есть сыр и всей душой полюбишь гомо. Если тебя не захотят принять, то хоть в лепешку разбейся.

Вероника того не знала и с энтузиазмом взялась за интеграцию себя в них. Начала с перемены внешнего облика. За границей русских женщин узнают по высоким каблукам, идеальной прическе и полному марафету на лице. Европейские женщины предпочитают свободу и удобство. Вероника отказалась от полного марафета — так, чуть-чуть подкрашивала реснички, брови, губы. Перестала пользоваться лаком при создании прически — волосок к волоску. Накупила маек и цветных брюк разной длины для разных времен года, обувь на плоской подошве или чуть приподнятой в районе пятки. На улице, в толпе больше не чувствовала себя чужачкой.

Сложнее оказалось измениться внутренне. У Вероники хорошее чувство юмора и логики. У них на первом месте политкорректность. На шутку они смеются не сразу, а через пару секунд, когда проверят в мозгу — не дискриминирует ли она уязвимые группы: гомо, цветных, женщин, евреев и прочая.

В политкорректности доходит до смешного — с Вероникиной точки зрения, конечно. Была у них одна нежнейшая сладость типа зефира в шоколаде, называлась «поцелуй негра». Так поднялась шумиха насчет слова «негр» — оно сейчас считается страшным оскорблением. Переименовали в просто «поцелуй».

Роман Агаты Кристи «Десять негритят» на Западе не выходит под оригинальным названием. Издатели заменяют «негритят» нейтральными персонами – солдатиками или обезьянами, чтобы не быть обвиненными в дискриминации.

Глупости всё. Ну переименовали сладость, книгу, разве тем искоренили дискриминацию?

Подобная шумиха – это фикция. И устраивают ее те, кто хочет привлечь к себе внимание прессы, мол я такой хороший, выступаю в защиту обездоленных и угнетенных. Приглашайте меня на телевидение давать интервью, навешаю политкорректной лапши на ваши уши.

Вероника смотрела, понимала, удивлялась про себя. Но иногда не выдерживала, высказывала критику, когда надоедало соглашаться с их логикой, идущей вразрез со здравым смыслом.

Как-то на утренних посиделках зашел разговор о югославском генерале Милошевиче – он обвинялся Гаагским трибуналом в военных преступлениях и недавно умер в тюрьме, не дождавшись приговора. Казалось, о чем спорить: «злодей» получил наказание по максимуму, справедливость восторжествовала.

— Я недовольна, что он умер раньше, чем выслушал приговор, — сказала продавщица Герда, работавшая по субботам. — Осудили бы его, тогда было бы справедливо.

— Так он и так высшую меру получил! – не выдержала Вероника. – Разве этого недостаточно? Трибунал его мягче наказал бы, смертную казнь ведь давно отменили. Отсидел бы он свой срок, вышел да стал мемуары писать. А по ним фильм поставили – звездой бы стал Милошевич…

Герда взглянула оторопело: почему Вероника не поддержала ее мнение, ведь именно его озвучили по телевизору? А, ясно, чужачка — что с нее возьмешь, небось и новостей не смотрит. Какой смысл ввязываться с ней в дискуссию…

У прилавка очень кстати возник посетитель, и Герда отправилась его обслуживать.

Вероника пожалела, что раскрылась, теперь врага нажила.

Надо бы промолчать.

Только молчание — не выход. Замкнутый круг получался. Молчаливых они считают слабаками и начинают доводить мелкими издевками. Разговаривающих с акцентом презирают, считая тупоголовыми нищебродами, прибывшими в богатую Голландию за лучшей жизнью.

Как Вероника ни старалась стать своей — внешность подогнала под их стандарты, критическое мнение скрывала, шутила политкорректно, ничего не помогало. Узнают, что русская, смотрят с опаской. Узнают, что не пьет кофе, считают чуть ли психически больной.

Они вежливые и доброжелательные только напоказ и когда не задеты их интересы. На рабочем месте в чужаках видят конкурентов, недолюбливают, втихаря могут подстроить ту еще свинью. Только и ждут, когда совершишь ошибку, чтобы удостовериться в своих подозрениях и начать бросать пренебрежительные взгляды.

Когда Вероника это поняла, перестала напрягаться. Обойдется без их дружбы, ее и чисто служебные отношения удовлетворят.

Один из немногих работников, с кем она… ну не дружила, а нормально приятельствовала, был парень по имени Рейнир, лет двадцати пяти. Он ответственный, компетентный и многофункциональный, при нужде мог заменить любого работника магазина или почты, и даже самих хозяев, если они одновременно уезжали в отпуск.

Рейнир был высок и красив черноглазой южной красотой — не по-итальянски грубой, а по-французски утонченной. Жизнью не избалован: с семнадцати лет жил один — мать уехала к новому мужу в Швейцарию. По характеру общительный, беззлобный, не отравленный повышенным самомнением или маниакальным недоверием к «пришельцам».

Он не заморачивался насчет толерантности высказываний, и быстро нашел общий язык с Вероникой. Они настолько хорошо ладили как коллеги, что Рейнир однажды закинул удочку — насчет более тесного знакомства.

— А я не против завести отношения со старшей женщиной… – негромко сказал он, когда они по окончании рабочего дня вместе сводили кассу.

Многозначительно посмотрел на Веронику.

Другая бы от его взгляда растаяла, но не Вероника. Нет, она не собиралась делать глупости, заводить романы на рабочем месте. Дать повод коллегам посудачить, бросить презрительный взгляд? Не получат они такого подарка! К тому же не любила мужчин моложе себя. Рейнир красив, но слишком молод, в сыновья годится, наверняка мало чего умеет в постели, а обучать его нет интереса.

Честно ответила:

— Нет интереса.

И нужды. У Вероники есть друг Герард. Он старше на четырнадцать лет и редкий мастер в постельных делах. Встречались по уик-эндам — идеальный вариант: приятные дела вместе, проблемы врозь. Сходиться, чтобы жить на одной площади, людям в возрасте нет никакого смысла. Это молодым надо – покупать дом, вести хозяйство, растить детей. А после пятидесяти привыкать к чужому человеку тяжко, да и желания нет.

Кстати, наличие партнера из местных повышало личную самооценку Вероники и статус среди коллег. В отличие от России, здесь одиноких женщин мало, и они вызывают вопрос – почему? Лесби, психическая или с другим отклонением?

Приличного мужчину можно найти в любом возрасте, даже будучи «приезжей», в этом Вероника убедилась на собственном опыте. Русские дамы традиционно имеют положительную репутацию за границей. Когда разместила объявление на сайте знакомств, получила порядочно отзывов. Выбрала Герарда, потому что не имел ни бывших жен, ни детей. А он ее выбрал, как потом говорил, потому что увидел на фото грудь третьего размера. Это его слабость.

Коллектив фирмы «Парнишки» состоял, в основном, из женщин, большинство — в возрасте «от тридцати пяти и старше». Одиноких не имелось вообще, у каждой — или муж, или постоянный друг. Это не Россия-матушка, страдающая от недостатка мужчин семейного возраста. Там главная задача девушки, достигшей репродуктивного возраста — выйти замуж, поскорее, за кого угодно. А через пару лет она уже будет проклинать своего «пропойцу и гулену» и мечтать о встрече с мужчиной мечты. Но из-за критического положения на рынке женихов шанс выйти замуж второй раз – как найти кошелек с миллионом. Одной оставаться неохота, вот и живут, и маются, и жалуются, и вянут…

Здесь с мужьями живут долго и радостно. Ни разу Вероника не слышала — что, мол, «пришел, зараза, пьяный», или «загулял, ночевать не явился»… Но это так, замечание на обочине.

А Рейнир делал еще одну попытку, и опять без успеха – Вероника не согласилась бы, даже если бы была одна. Не стоит портить дружбу интимными отношениями.

Сейчас им легко общаться, подшучивать друг над другом, смеяться над одинаковыми вещами: будь то гомо – в обиходе их называют «племяшки», мигранты — «искатели счастья», лысые или бородачи (он носил бородку-эспаньолку).

Смех важен, он не только продляет жизнь на сколько-то там лет, но и помогает снимать стресс, который возникает каждый раз, как только у прилавка образуется очередь. Люди долго стоять не привычны — нервничают, крутят головами, смотрят на часы, на продавцов, передают им телепатически свой невроз и недовольство. Продавцы, желая угодить, начинают спешить, ошибаются, исправляют, теряют время. Стресс как оркан – родился, закрутился и пошел гулять по закоулкам магазина.

Достиг почтового отделения.

Вероника работает одна, стоит перед толпой как артистка перед зрителями. Рейнир вместо того, чтобы помочь, таскает какие-то коробки.

— У тебя что — другой работы нет? – спросила его с подколкой.

Рейнир взглянул недоуменно, улыбнулся, вместе хихикнули. Атмосфера немножко разрядилась. В следующий раз он найдет, чем ее поддеть.

Разбирал он как-то новые поступления, нашел журнал для гомо — на обложке фото полуобнаженного черного мужчины с накачанным торсом в позе бодибилдера. Показал Веронике.

— Нравятся молодые негры?

— Нет.

— Почему?

— Люблю пожилых и белых. – Показала на волосы. Она уже говорила Рейниру, когда второй раз отказывала, что предпочитает мужчин старше себя и блондинов.

Он продолжил разбирать. Через пару минут показывает другой журнал, там голландский Дед Мороз — Синтерклаас с белой бородой и волосами, падающими на плечи из-под шапки.

— А этот?

Вероника показала большой палец — то, что надо!

Хорошо, когда на работе есть с кем пошутить, но получалось только с Рейниром. Пару раз пробовала с другими сотрудниками, но они даже не улыбнулись — или не поняли ее юмора, или не посчитали нужным вместе посмеяться. Опять же из-за гордости: чего доброго подумает чужачка, что своя стала.

Не хотят, не надо. Обижаться Вероника не собиралась. Свою открытую славянскую душу захлопнула она для студеных западных ветров. Приспособилась. Они держат ее на расстоянии, она отвечает той же монетой. В конце концов, это она приехала в их страну, должна играть по их правилам…

День прошел быстро и гладко — без скандалов с клиентами или других происшествий. Один раз пришли двое из полиции спросить, кто звонил насчет упавшего с крыши снега. Вероника не знала, слышала недавно шуршание и глухой стук снаружи, но отвлекаться было некогда. Перенаправила их к магазинным продавцам, они стоят ближе ко входу и в курсе подобных вещей.

Как-то полезла в ящик за бланками, задела ключи с пультом от машины Рейнира. Он пришел, улыбается:

— Ты дотрагивалась до ключей?

— Да, случайно. А что?

— Здорово получилось, — хохотнул. – Стоим с Лео, курим, мимо прошла симпатичная девушка. Когда поравнялась с моей машиной, взвизгнула сигнализация. Девушка вздрогнула. Мы со смеху умерли.

После обеда Рейнир уехал, и когда у почтового прилавка собиралась очередь, приходил помогать Лео. Надо отметить, что оба хозяина трудились на общих основаниях, а вернее сказать — за троих: Петер как менеджер, снабженец и продавец в магазине, Лео – то же самое плюс почта.

В прошлом месяце он крутился буквально как белка в колесе и от переработки едва не получил нервный срыв. В декабре самое напряженное время: подарки, посылки, открытки, новогодние марки, лотерейные билеты, акции «Сделайте это, получите бесплатно то». Народ валит, продавцы сбиваются с ног. Магазин превращается в сумасшедший дом. А Лео и без того нервный, вдобавок замотался в предпраздничной горячке, почувствовал приближение блэк-аута. Отпросился у Петера на три дня – сменить обстановку, успокоиться. Съездил в Париж. Один.

Вернулся посвежевшим, отдохнувшим.

Рассказывал Веронике:

— В Париже все дорого, потому что полно туристов. Чтобы выпить хороший и недорогой кофе, надо идти не в центр, а на окраину. Там маленькие улочки, маленькие кафе. Увидишь, что сидят люди, заходи — местные знают, где подают качественный кофе. Я заказал «мокка». Принесли чашку и блюдце с коричневой эмблемкой, в том же цвете обертка печенья и упаковка сахара. Красиво, стильно. Молодцы французы, каждую мелочь учитывают.

Полшестого закрылась почта. Вероника пошла в заднюю комнатку подсчитывать собранные деньги. Оказалось сорок тысяч с небольшим – нормальная сумма для середины недели, по понедельникам бывает в два раза больше. Положила деньги и другие ценности в сейф, поставила комнатку изнутри и снаружи на сигнализацию. Свела кассу на компьютере, сошлось без излишков и недостач — приятно. Далее пошло на автомате. Прибрала прилавок, выбросила мусор из бачков в черный полиэтиленовый пакет, протерла пол – уборщиц хозяева не держали.

В шесть закрылся магазин, отправилась помогать продавцам. У них больших сумм не набиралось, зато много мелочи – ее надо разложить по достоинству, потом в мешочки по пятьдесят штук.

Вероника высыпала в ладонь кучку десятицентовых монеток, спрашивает у Лео:

— Сколько монет в руке?

Он прикинул на глаз и — сходу:

— Двадцать две!

Она подсчитала.

— Точно!

Посмеялись.

Перед тем, как разойтись, посидели на перевернутых мусорных бачках, поболтали, покурили – Петер, Лео, Рейнир, суринамка Сабита, Рит и пришедший к закрытию Том, который жил рядом. Вероника не курила, постояла минутку для приличия и собралась уходить, как всегда — первой. Посиделки – ритуал, только создающий видимость дружного коллектива. Ее они никогда не будут считать своей, что бы она ни делала, как бы ни старалась на них походить: начала бы курить, пять раз в день пить кофе, стала бы толстой, как большинство, или каждый год ездила в Египет.

На улице пахло зимой, снег искристо переливался под фонарями. Пройтись по свежему воздуху одно удовольствие, и Вероника не торопилась. Интересно: когда идешь не спеша, дорога кажется короче. Ноги вязли в рассыпчатом снегу, шагалось медленно, но раздражения это не вызывало. Наоборот, она улыбалась сама себе, когда нечаянно поскальзывалась или буксовала на запорошенном льду.

Дома пожарила одну картошку среднего размера, сделала салатик со сметаной – просто, вкусно и достаточно. Вероника следила за фигурой и не собиралась расползаться. Самый тяжелый вес имела после рождения ребенка, а когда бросила кормить, сама собой пришла в форму. И в дальнейшем получалось без напряга: поправится немного, посидит дня два на легкой пище и — в норме.

Но чем ближе к пятидесяти, тем труднее удерживать тело в прежних рамках. Килограммы набираются моментально, страшно съесть лишнее яблоко или помидор – живот сразу раздувается, будто там засел воздушный шар. И похудеть по прежней системе не удается. Пришлось придумывать новые методы. Сократила количество еды. Конечно, маниакально подсчитывать калории не собиралась, но осторожность проявляла. По утрам и вечерам в обязательном порядке становилась на весы. Борьба с весом — это война, которую ведешь всю жизнь, с переменным успехом: чуть ослабишь позиции, враг тут же оккупирует приграничные территории.

Поужинала. Улеглась на диване перед телевизором – дать ногам заслуженный отдых. Поискала по каналам что-нибудь интересненькое.

Новости не любила, там все мировые несчастья: войны, катастрофы, теракты, аварии — от регулярного просмотра крыша съедет.

Сериалы тоже не любила, слишком много их развелось. И все об одном и том же: убийство и расследование, «преступление и наказание». Полиция на высоте, преступник – в тюрьме. Справедливо, но скучно. Раньше смотрела, но в определенный момент запуталась и перестала разбирать, в каком сериале какие герои, и о чем именно речь.

Несколько раз глянула на реалити-шоу – не из интереса, а для составления мнения. Мнение составилось следующее: реалити-шоу – развлечение для дебильных. Там красивые, но тупые девушки и юноши. Бессмысленные разговоры и занятия. Сюжеты постановочные, их сразу видно, потому что актерского таланта — никакого. Голоса визгливые, от них нервные мурашки по коже.

Хорошо, что наряду с отупляющими каналами существуют просвещающие. Например, Дискавери. У Вероники их шесть, на разные темы, самые любимые — про животных и путешествия. Частенько включала британскую станцию ВВС, у них качественные фильмы о природе, которые делает корифей жанра Дэвид Аттенборо. У него, кстати, несмотря на возраст, отличная дикция и простая речь, Вероника любила его слушать и смотреть. У них также хорошие исторические программы. Оказывается, вся история Англии – сплошные войны, за корону, за независимость, за права. Нелегко досталась им сегодняшняя демократия.

Обожала документальные фильмы, когда минимум закадрового текста, только человеческая история. Увлекалась настолько, что переживала за героя, как за родственника. В тот вечер Веронике повезло, показали два документальных фильма один за одним. Первый – на модную сейчас тему, про трансгендера Валентина, смотрела скорее из любопытства, чем сочувствия.

Дело происходило в английском городке Слоун. В переходном возрасте Валентин решил, что хочет быть женщиной. Женские штучки привлекали — платья, ногти, прически, макияж. Валентин миловидный, поначалу здорово походил на девочку, и было весело. А когда появились вторичные половые признаки — растительность на лице, грубость в голосе, скрывать свое естество стало труднее. Он впал в прострацию.

Что делать?

Делать операцию по смене пола.

Но все оказалось не так просто, как думал Валентин. Ему прописали женские гормоны и сказали прийти через год, если не изменит решения. Год в его возрасте – целая вечность, он скатился с катушек. От родителей ушел. Чтобы заработать на жизнь, занимался проституцией в борделе. В свободное время ходил с подружками в бары, снимал подвыпивших парней и проводил с ними ночь, выдавая себя за женщину.

Через год Валентин так и не решил, что именно хочет. С родителями не общался, настоящих друзей не нашел. Про его «деятельность» в борделе поползли слухи по городу. В восемнадцать лет вести двойную жизнь тяжко. Он превратился не в женщину, а в невротика и стал поговаривать, что согласен остаться мужчиной, ведь эти «противные» взрослые слишком усложнили ему жизнь.

«А не сам ли ты себе ее усложнил? – вопросила Вероника, глядя в его помутневшие, покрасневшие глаза. — В твой гомосексуализм верится не очень. Неужели трудно оставаться тем, кем родился? Стоит ли себя насиловать, чтобы догнать, возможно, призрачную мечту? Или идею, мелькнувшую в голове во время гормональной перестройки. Не является ли для некоторых желание сменить пол только данью моде, желанием выделиться из толпы, пусть и таким экстремальным способом? Не знаю…»

Второй фильм совсем на другую тему — о конкурсе молодых танцоров, который ежегодно проводится в Нью Йорке и считается самым престижным в области балета. Победителям дарят не призы, а возможность быть зачисленными в лучшие учебные заведения мира и пройти курс — бесплатно. Воплощенная мечта! Возникает ажиотаж, особенно среди участников из бедных стран. Конкуренция убийственная. Танцоры едва справляются со стрессом, кусают кулаки, улыбаются, хотя готовы перегрызть друг другу глотки.

В фильме ни слова авторского текста. Камера выбрала нескольких героев и следовала за ними до объявления вердикта жюри. Одна девочка, двенадцати лет, выступавшая в категории «Надежда балета», гибкая, пластичная, в самом начале выступления упала — то ли поскользнулась, то ли от нервов. Провал полнейший. Надежда умерла, едва родившись.

Жюри посовещалось и великодушно позволило ей выступить еще раз.

Вероника смотрела вполглаза. Время позднее, завтра вставать в шесть, с последним чихом соседки-француженки (вылечится она когда-нибудь?). Пора на покой… Нет, интересно, наградят ли девочку?

Сколько до конца фильма?

Десять минут.

Подождем.

Первые аккорды музыки, под которую второй раз выступала конкурсантка, показались Веронике отдаленно знакомыми. Музыка известная, но в иностранной обработке звучала странновато. Сонливость слетела, мозги напряглись — ой, ну как же она называется, известная же, вертится в голове, а не вспоминается…

Прочитала название: «Seventin moments of Spring».

Да это же мелодия из «Семнадцати мгновений весны»!

Та самая — трогательная, незабываемая, душевная, человечная. Печальная, но без без надрыва, гениально написанная и столь же гениально исполненная. Не спетая, а рассказанная. Мелодия-повествование о судьбе человека, оторванного от родины, от семьи.

«Я прошу,

Хоть ненадолго

Боль моя,

Ты покинь меня…»

Неожиданно для Вероники горло сдавило, слезы подступили к глазам. Постояли, покатились.

Она не была сентиментальной и не страдала от ностальгии. На чужбине привыкла и не хотела что-либо менять.

Но вот волшебство музыки – она оживляет те струны, которые мы порой считаем навеки замолкнувшими. Вероника вспомнила далекие времена, середину семидесятых, когда фильм впервые вышел на экраны. Люди сидели, прикованные к телевизору, следили за судьбой русского разведчика. В конце каждой серии – песня, от которой щемило сердце. Гадали, кто же ее столь душевно спел. Про Кобзона узнали через несколько лет и удивились – исполнение не походило на его манеру.

Говорили, что во время показа улицы вымирали в больших городах и поселках. Немудрено. Таких интеллектуальных фильмов о войне в России еще не делали. Музыка была не сопровождением, а живой мыслью главного героя. И через много лет она тронула за живое, заставила заплакать Веронику…

А сейчас есть такие фильмы? А мелодии? А люди? А страна? Куда все подевалось? Почему разрушилось? Почему обстоятельства заставили ее уехать? К чужим людям, в незнакомую страну…

Это про ее «семнадцать мгновений» песня.

Слезы продолжали катиться, но не были горькими. Горькие она отплакала, давно, когда навалились несчастья, когда казалось, что нет выхода, кроме как умереть. Она чудом выкарабкалась. Нет, легко сказать – чудом, с неба ей ничего не упало. Пробивала стены лбом. Уехала в Голландию. Здесь ее не встретили с распростертыми объятиями, чтобы выжить, приходилось бороться. Лишь последние года два жизнь более-менее наладилась.

Хотя, с какой стороны посмотреть — «наладилась». Поговорить на родном языке не с кем, любимые праздники позабылись, старые фильмы исчезли в никуда, душевные песни остались в прошлом. Голубцы сто лет не делала – не для кого…

Грустно как-то. Друзей нет. Семьи нет. Родины нет.

И не будет.

«Я прошу,

Хоть ненадолго,

Боль моя,

Ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком

Ты полети к родному дому,

Отсюда к родному дому…»